Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

Lissa

Хирург с охотничьим ружьем

Зигмунд Бушман - мой хороший знакомый. Вместе с женой Сюзанной (она синолог) он участвует в проекте дрезденского издательства Freiberg. В нём ежегодно выходят томики воспоминаний "свидетелей ХХ-го века": людей, которые могут так описать свой опыт жизни в прошлом веке, чтобы это было интересно читать и другим. Я публикую здесь свой перевод рассказа Зигмунда о том, что он видел в 90-х годах на Урале, куда его послали работать из ГДР на строительстве газовой трассы.
Зигмунд Бушман.
Хирург с охотничьим ружьем
7 августа 1990 года, на Урале, я в двух местах сломал себе сустав правой руки, играя в волейбол. Единственный хирург был в ближней лесной больнице маленького райцентра Октябрьский, Пермской области, но его не оказалось на месте. Он совершенно официально, с разрешения милиции, имел охотничье ружьё, и именно ему выпала очередь отправиться на три дня в лес, который начинался прямо за районной больницей, чтобы настрелять там для врачей и медсестёр чего-нибудь съедобного. Еды в это время там страшно не хватало. До такой степени, что это даже представить себе невозможно у нас, тем более для таких важных людей, как врачи. А здесь врач или медсестра дважды в неделю по очереди отправлялись в лес набрать грибов и ягод, или попытаться купить что-нибудь съестное в одном из разбросанных вокруг колхозных домов. А если никто не видел, то они собирали картошку где-нибудь на чужих грядках...
Раз хирурга не было, то мне не оставлалось ничего другого, кроме как ждать его возвращения. При летних температурах +42°С ночью и, разумеется, без кондиционера, это было трудновато. Персонал и пациенты страдали вместе. Но не это было самое плохое. Было нечто такое, от чего люди страдали ещё больше. Из специальной комнаты для ветеранов Великой отечественной войны вышел сгорбленный старик, в сильно поношенном пиджаке, с орденами и медалями, подошёл ко мне и сказал с горечью: «Ты только посмотри, сынок, что они мне дали. Вот, они дали мне эти рубли, чтобы я мог купить себе какую-нибудь еду. И что мне с ними делать? Здесь же нет никакой еды, которую можно купить! И вот за это я боролся, проливал свою кровь? Какой позор!»
Мне и самому уже давно было понятно, что ежедневное меню не отличалось разнообразием: на завтрак давали солдатский хлеб с кашей из крупы, на обед — каша с солдатским хлебом, а вечером опять солдатский хлеб с кашей. Я без всякого перехода попал из страны изобилия в пустыню. Наш жилой лагерь находился рядом с маленьким уральским селом Ненастье, в нём раньше жили строители газопровода из ГДР. Я был руководителем этого посёлка — на нашем жаргоне меня называли бюргермайстером — и отвечал, в числе прочего, за питание всей нашей команды. Еда для нас не только не была проблемой, её было слишеом много. Изобилие во всем, 4-разовое питание, к тому же ещё и бесплатное! Продукты непрерывно доставляли в контейнерах с родины. Самого лучшего качества и в таких количествах, что мы просто с ними не справлялись. У нас оставались излишки еды. Слово «излишки» легко сказать, но я в то время не знал, что это слово, столь легко произносимое, имело, как оказалось, ещё и буквальное значение, которое внушало страх. Мне только предстояло это узнать. Всё началось весьма безобидно и не предвещало ничего плохого.
В один прекрасный день два молодых шофёра наших мультикаров попросили меня поехать с ними, когда они отвозили на ближайшую свалку остатки еды. Они считали, что я должен это хоть раз увидеть. Больше я от них ничего не мог добиться. Ну я и поехал.
Нельзя представить себе ничего более горького, чем конраст между тем, что по четыре раза в день происходило в большом столовом зале нашего лагеря, и тем, что ожидало меня на свалке. То, что я там увидел, было столь гротескным, такой нищетой и бедой, что мне это и сегодня, когда вспоминаю, обжигает душу. Оба мультикара подъехали по склону к верхнему краю свалки, подняли кузова и вывалили свой груз. Там было много хлеба и булочек, куски сосисек и колбасы, шницели и котлеты целиком, картошка, макароны, рис, пирожные, фрукты и овощи, и много ещё всего-всего — понятно же, что на 1.200 строителей приходится масса продуктов, особенно если они бесплатные. Но всё это меня сначала не очень интересовало. Что ещё можно делать с пищевыми отходами? Их, в любом случае, следует отвезти на свалку. Неужели ради этого шофёры меня сюда привезли? Не может быть…
Но когда мы оказались на свалке, мне уже не нужно было их спрашивать, зачем. Я сам всё увидел. Со всех сторон к месту отгрузки кинулись люди, мужчины, женщины и дети, в старых, стоптанных туфлях, в сапогах, в домашних тапочках и в шлёпанцах. У всех в руках была посуда, большие или маленькие кастрюли, миски, у некоторых старые котелки, которые я помнил с послевоенных времён, а у некоторых настоящие вёдра. Они бежали со всех сторон к горе пищевых отходов, медленно сползавших вниз по склону свалки, и хватали на ходу всё, что попадалось им под руку или казалось ценным. Это была жуткая картина, настолько нереальная, как будто это всё происходило в театре. Тут была еда! Немцы из ГДРовского жилого лагеря ежедневно подвозили сюда еду, без разбора смешанную в кучу, превратившуюся в кашу, но всё же настоящую еду!
Я испытывал омерзение и стыд. Я даже подумал о том, что надо бы привозить разную еду раздельно, и не сгружать её, а лучше сдавать — это было бы немножко человечнее и достойнее. Но мне тут же стало ясно, насколько нереалистичной была эта мысль. Руководство нашего лагеря ни в коем случае не могло выступить с таким предложением, а местные Советы ни в коем случае не смогли бы допустить такого «дополнительного снабжения» своего населения. Было слишком много серьёзных причин, экономических, гигиенических, и прежде всего политических, которые изначально исключали подобную идею, если бы кто-нибудь с ней выступил: Немецкие рабочие-строители из братской страны ГДР подкармливают своими пищевыми отходами местных жителей, детей и стариков, которым нечего есть… И это происходит не в фавелах Рио де Жанейро, а здесь, в Советском Союзе, который денно и нощно до тошноты превозносил сам себя как самую благородную и высшую цель всего человечества! Пытаться помочь таким образом в этой ужасающей нищете — это, конечно же, была чистой воды иллюзия.
Эта страшная картина была у меня перед глазами, когда старый солдат показал мне маленькую стопку рублей, которую он держал в руке. Как ветеран войны он имел право на дополнительный рацион продовольствия в больнице. И он в нём остро нуждался! На его лице можно было прочесть абсолютное непонимание, боль, явное и глубокое огорчение, а также отвращение к столь несправедливому и постыдному отношению. Но что я мог ему ответить? Он дал мне понять: он знает, что я понимаю русский, и что я понял всё, что он мне сказал. Молодой человек из той Германии, где он боролся и был ранен (это видно было по его орденским планкам), из страны, которую он освобождал вместе с другими солдатами — что мог он ему ответить? Передо мной была дилемма, и я не видел никакого честного выхода из неё. Тогда я просто показал ему жестами, что я разделяю его чувства и его гнев. Я кивнул и покачал головой, пожал плечами, с сожалением воздел вверх руки, а затем опустил их. Больше я ничего не мог сделать.
В полвторого ночи приветливая женщина-врач подняла меня с постели, где я лежал без сна, и попросила пройти с ней в большую общую комнату. Там вокруг длинного стола собрались все, кто дежурил в эту ночь: примерно человек 15 или больше, все в белых халатах. Они явно ждали знака, чтобы всем сразу начать хлебать душистый грибной суп. На столе везде были расставлены тарелки с горками непременного солдатского хлеба. И для меня была поставлена тарелка с ложкой, и я большой радостью принял приглашение, включившись в длинный, детальный разговор о бедах и радостях продовольственного снабжения в обеих наших странах. Мысли, а ещё больше чувства этих внимательных, заботливых людей были такие же, как у старого ветерана войны — это было нетрудно понять…..
Хирург оказался удачным охотником, он наконец вернулся, и его встретили с полным восторгом. Но операция на моём суставе так и не состоялась. Он объяснил мне извиняющимся тоном, что у него нет необходимых медикаментов. Но он его по крайней мере вправил. И это надолго оставило свои следы. Я проснулся после наркоза весьма необычным путём. Введённое мне обезболивающее средство не оказало ождаемого воздействия. Женщина-врач, участвовавшая в операции, заметила, что я уже почти три четверти минуты не дышу. Она без всяких колебаний отвесила мне две крепкие пощёчины, и они тут же подействовали. Успех подтвердил, что она повела себя правильно: я открыл глаза и задышал… В заключение мне на руку наложили изрядную порцию гипса и отпустили на все четыре стороны. Время моей работы на трассе истекло. Можно было ехать домой.
Моё возвращение было связано с разными трудностями, но оказавшись дома, я немедленно побежал в служебную поликлинику для берлинских рабочих-строителей. Мне была нужна моя правая рука, я хотел опять ею пользоваться! Но оказалось, что всё не так просто. Возникло непредвиденное препятствие: гипс сидел крепко, как бетонная броня, и почти не поддавался никакому воздействию. После долгих бесполезных мучений пришлось позвать главврача. Он выслушал всю историю, бросил взгляд на мою руку, нахмурился и громко воскликнул: «Только этого нам ещё не хватало — русский гипс, который не берёт даже цепная пила!» Потом он обернулся к обеим медсёстрам, подмигнул и сказал: «Раз так, то держите его покрепче!». Он снял со стены большие ножницы для гипса и со всей серьёзностью приступил к делу. Справа и слева меня крепко держали медсёстры, и мне было некуда деться. Когда я сломал руку, боль была детской игрушкой по сравнению с тем, что творилось сейчас. Мне казалось, что моё запястье разлетается на тысячи осколков, а то, что я при этом испытывал, наверняка было слышно далеко вокруг. Но в конце концов весь ужас остался позади, мою руку освободили от твёрдого как сталь гипса. С тех пор я по-новому осознал, что это значит: вздохнуть с облегчением...
Lissa

"ПОМНИТЬ ЭТУ ДЛИННУЮ ТЁМНУЮ НОЧЬ, ЧТОБЫ НИКОГДА НЕ ДАТЬ ЕЙ ПОВТОРИТЬСЯ"

Вот уж не думала, что когда-нибудь буду на своей странице выкладывать речь Трампа. Но это я пропустить не могу:
=========================================================================================
Выступление Д. Трампа в Мемориальном музее Холокоста в Вашингтоне в День памяти павших

Благодарю вас. Спасибо. Друзья, члены Конгресса, послы, ветераны и - особенно - находящиеся сегодня здесь среди нас выжившие (в Холокосте), это большая честь быть с вами по этому очень-очень важному поводу. Я глубоко взволнован тем, что стою перед людьми, пережившими самый страшный час истории. Ваше столь ценное присутствие превращает это место в священное собрание.
Благодарю вас, Том Бернстайн, Алан Холт, Сара Блюмфилд и все сотрудники Мемориального совета и Музея Холокоста за вашу жизненно важную работу и неустанные усилия.
Мы удостоились присутствия здесь израильского посла в Соединенных Штатах Рона Дермера, моего друга - он проделал огромную работу и произнес прекрасные слова. Государство Израиль - это вечный памятник бессмертным усилиям еврейского народа. Горячая мечта, горевшая в сердцах угнетенных, теперь наполнилась дыханием жизни, и Звезда Давида развевается над великой страной, поднявшейся из запустения.

Те из присутствующих, кто служил Америке в военной форме, – наша страна навеки благодарна вам. Мы гордимся вами и благодарны за то, что сегодня здесь присутствуют вместе с нами ветераны Второй Мировой войны, освобождавшие тех, кто выжил в лагерях. Ваши жертвы помогли сохранить свободу во всем мире. (Аплодисменты)
Печально, что в этом году впервые мы отмечаем День памяти без Эли Визеля, великого человека, великой личности. Его отсутствие оставляет незаполненное пространство в наших сердцах, но его дух наполняет этот зал. Это как дух нежного ангела, который пережил ад, и чье мужество до сих пор освещает нам путь во тьме. Хотя история Эли хорошо известна столь многим, она всегда достойна повторения. Он перенес немыслимые ужасы Холокоста. Его мать и сестра погибли в Освенциме. Перед его юными глазами медленно умирал в Бухенвальде его отец. Он пережил бесконечный кошмар убийств и смерти и впечатал в нашу коллективную совесть долг всегда помнить эту длинную темную ночь, чтобы никогда не дать ей повториться.
Находящиеся в этом зале выжившие в Холокосте своими показаниями выполнили священный долг никогда не забывать и навсегда впечатать в память мира нацистский геноцид евреев. Вы были свидетелями зла, и то, что вы видели, не поддается описанию. Многие из вас потеряли все свои семьи, все, что вы любили, всех, кого любили. Вы видели, как матерей и детей вели на массовое убийство. Вы видели голод и пытки. Вы видели организованную попытку уничтожения целого народа - и я должен добавить, великого народа. Вы пережили гетто, концентрационные лагеря и лагеря смерти. И вы выдержали все это, чтобы рассказать. Вы рассказываете об этих кошмарах наяву, потому что, несмотря на огромную боль, вы верите в знаменитую клятву Эли: "Ради мертвых и живых, мы должны оставить свидетельство". И поэтому мы здесь сегодня - чтобы помнить и чтобы свидетельствовать. Чтобы не позволить человечеству забыть, никогда не позволить ему забыть, никогда.
Нацисты убили 6 миллионов евреев. Двое из каждых трех евреев Европы были убиты нацистами. Еще миллионы невинных людей подверглись заключению и были казнены нацистами без жалости, без малейшего признака жалости.
И, тем не менее, находятся сегодня люди, которые хотят забыть прошлое. Хуже того, есть даже такие, кто, будучи переполнены ненавистью, абсолютной ненавистью, хотят стереть Холокост со страниц истории. Отрицатели Холокоста - соучастники этого страшного злодейства. И мы никогда не будем молчать - мы просто не будем - мы никогда, никогда не будем снова молчать перед лицом зла. (Аплодисменты)Collapse )
Lissa

Леонид Люкс: Эрнст Нольте и "Спор историков".

В своей колонке на сайте DieKolumnisten Леонид Люкс пишет о центральной дискуссии в немецкой исторической науке в послевоенный период - о так называемом "Споре историков". Этот спор начался 30 лет назад. Главными "актерами" в нём были историк Эрнст Нольте и его оппонент Юрген Хабермас. Осевой тезис Нольте - преемственность между коммунизмом и фашизмом. По рассуждениям Нольте выходило, что нацистское расовое убийство имело предтечей и происходило из коммунистического классового убийства. Естественно, что такое утверждение противоречило послевоенному мейнстриму в немецкой исторической науке, полностью стоявшей на позициях национальной самокритики и уникальности немецкой вины.
Я лично встречала Нольте на конференциях в конце 80-х, нач. 90-х гг. И разговаривала с ним - мне было очень интересно. Мы в основном говорили о его тезисе, но немного и о личном. Он мне сказал, что его травят, что радикальные студенты подожгли его машину. Он показался мне человеком, который со смирением несёт свой крест - незаслуженную "славу" защитника нацизма.
Нольте умер в августе этого года.
http://diekolumnisten.de/2016/10/04/drohte-deutschland-in-der-zwischenkriegszeit-eine-akute-kommunistische-gefahr/​
Lissa

Владимир Сорокин — об истории русской жестокости.


— Когда люди слышат о возрасте писателя Владимира Сорокина, они удивляются, они восклицают: "Как это возможно?!" Вы сами не удивляетесь?

— Нет. Скажу откровенно, что я, как это ни неприлично звучит, внутренне застрял в студенческом времени. Безнадежно. Внутренне я эдакий вечный студент. И с этим ничего не поделаешь. То есть я не чувствую, литературно выражаясь, "весь груз этих пережитых лет". Не повзрослел.

— Почему в студенческом времени?

— Может быть, потому, что после ужасной советской школы (а я проучился в трех), после такого советского, хоть и внешне "нормального" детства, это были четыре года свободы, которые совпали с благополучными годами московской жизни, с годами открытий — сердечных, эротических, наркотических, литературных, живописных, музыкальных — хард-рока, например, или сюрреализма. Самиздат к тому времени уже становился нормой. Впрочем, студенчество — это всегда свобода. Золотые годы для многих. И в андерграунд я попал в студенческие годы.

— Я посмотрел в "Википедии", там первый ваш рассказ помечен 1969 годом. Что это?

— Это, безусловно, ошибка. Был один рассказ, написанный
Подробнее: http://www.kommersant.ru/doc/2786007 еще в школе, но он растворился среди однокашников. Первые серьезные вещи написаны были в 1979-1980 годах. То есть это уже была такая вполне осознанная работа. До того это было развлечение. Что-то эротическое, что-то из научной фантастики, что-то из охотничьей жизни. Это легко давалось, поэтому не возбудило серьезного отношения. Серьезно я занимался рисованием.

— Вы до сих пор считаетесь главным литературным событием России за последние 30 лет, скажем. Не то, чтобы я сейчас хотел вам сделать комплимент,— это скорее проблема. Вы продукт даже не 1990-х, а советского неподцензурного искусства. Получается, с тех пор в русской литературе не появилось ничего принципиально нового. Тут что-то не так.

— Андрей, без комментариев... Лучше поговорим о других авторах. Я в разных странах Европы задаю своим знакомым вопрос: что вы читаете из современной русской литературы? Этот же вопрос задал старому другу, германскому слависту Игорю Смирнову, а он жесткий профессионал. Ответил лаконично: "Не могу читать постсоветскую прозу. Она неоригинальна". Не могу не согласиться. Потому что постсоветская проза как бы собрана из осколков прошлых достижений. Проблема. Я тоже, открываю новый роман, читаю пять страниц и закрываю. Ничем не удивляет. Получается, что нет авторов? Но люди же пишут, печатаются, их читают. Я задал тот же вопрос Саше Иванову, легендарному издателю, который неизменно держит руку на литпульсе: где новые литературные звезды? Он говорит: "Понимаешь, Володя, тут дело не в звездах, а... в самом небосклоне". Он абсолютно прав на самом деле. От самой литературы уже не ждут экзистенциальных открытий, потрясений. От нее ждут либо комфорта, либо эйфорического забытья. Что, в общем, одно и то же.

— Вы хотите сказать, что это конец литературы?.. Что нет объективных обстоятельств для ее возникновения? Это конец литературы в принципе? Или просто не время?..Collapse )
Lissa

Подруга, агент ШТАЗИ...

Юлиана Бардолим опубликовала в журнале ГАРАЖ глубинное интервью с моей ГДРовской подругой Иреной Рунге. Мы дружим с Иреной с 1970-года. После падения Берлинской стены оказалось, что всё это время Ирена была информанткой ШТАЗИ. Для меня это был шок. Все долгие годы я знала её как блестящую интеллектуалку, космополитку, автора книг, которыми зачитывалась вся Германия. У Ирэны была железная воля, дисциплина, чувство ответственности и трудолюбие - качества, почти исчезнувшие в застойном СССР. В Восточном Берлине вокруг Ирены и её мужа собирались звёзды и знаменитости из культуры, политики, литературы. У неё в доме можно было познакомиться с людьми, носившими фамилии Маркузе, Вольф (оба, Криста и Маркус), Кант (Герман). О своём сотрудничестве с органами Ирена объявила сама, не дожидаясь разоблачений. Кроме неё так поступил ещё только один человек: философ Михаэль Бри. Я по-прежнему дружу с Иреной. 1989 год наложил неизгладимый отпечаток на её личность и судьбу. Но масштаб личности остался прежним - разрывающим все клише и шаблоны.


http://www.artguide.com/posts/689
Ирене Рунге — интеллектуал из Восточной Германии, социолог, урбанист, профессор Берлинского университета имени Гумбольдта, автор множества публикаций и книг, ставших бестселлерами (таких как «Небесный ад Манхэттена»). Вместе с тем в течение четверти века в Германии ее имя было синонимом предательства: Рунге принадлежит к числу немногих немцев из ГДР, в конце 1980-х публично признавшихся в сотрудничестве со Штази. С 1960 года она в течение 17 лет работала на Штази под кодовым именем «Стефан» и сдала четырех своих знакомых, планировавших эмиграцию, за что получила от правительства ГДР гонорар в размере 250 марок (в то время эта сумма составляла примерно от $80 до $120, с учетом «черного рынка» и невозможности легального обмена марок ГДР на «враждебную» валюту). Впоследствии, после многих лет моральной изоляции, Рунге активно включилась в деятельность еврейской общины Берлина и стала инициатором законопроекта, позволяющего еврейским эмигрантам переезжать в Германию на постоянное место жительства.

Юлиана Бардолим: Вы родились во время Второй мировой войны в Нью-Йорке, в еврейской семье. Легко ли вашим родителям далось решение о переезде из Нью-Йорка в ГДР в конце 1949 года? Как на это реагировали их друзья, знакомые?

Ирене Рунге: Мои родители возвращались в Германию не как евреи, а как социалисты, антифашисты. Не стоит забывать, что в конце 1940-х началась «холодная война», и быть коммунистом в США стало небезопасно. К моменту нашего отъезда некоторых из друзей моих родителей уже вызывали на допросы в Комиссию по расследованию антиамериканской деятельности. Никто не знал, как далеко зайдет «охота на ведьм». Многие немецкие эмигранты, в том числе и мои родители, приняли решение вернуться на родину, но в советскую зону, чтобы строить новую страну, коренным образом отличающуюся от прежней Германии. Они думали о строительстве социализма: «наши» люди должны были занять важные государственные посты, которые в то время еще занимали старые номенклатурщики (то есть нацисты) или просто аполитичные личности. Хотя уже тогда в ГДР было запрещено было говорить о сталинских репрессиях, да и о многом другом тоже.

Ю.Б.: У вас к Восточному Берлину особенное отношение?

И.Р.: Да, профессиональное. Я защитила диссертацию на тему старения в городе, изучая именно Восточный Берлин. Но когда мы приехали в Берлин, я была ребенком, и важен был не просто город, а люди, которые нас тогда окружали: яркие личности, интеллектуалы, евреи, которые не хотели быть евреями, оставшиеся в живых члены интербригад, участники Сопротивления, разведчики. Я жила в совсем иной ГДР, чем большинство моих ровесников. Мы ходили друг к другу в гости, готовили какую-то особенную еду, бесконечно дискутировали. Наши двери всегда были открыты новым, интересным людям, и все это разительно отличалось от жизни обычных граждан, которые неохотно пускали в свой дом незнакомых людей, да еще и «политических».

Ю.Б.: Дискуссии в вашем доме в основном касались политики?

И.Р.: У нас говорили обо всем на свете — о политике, о театре, о жизни вообще, о книгах, ведь многие люди нашего круга были литераторами. Нередко речь заходила и о других людях, которых привычно делили на друзей и врагов. А эти бесконечные дискуссии о еде! Сыр... Fromage... «Помнишь, тогда в Париже...» или «тот ресторанчик в Лондоне…». Сыр был проблемой. Мясо было проблемой. Только белый хлеб не был. Можно было купить свинину, но она была презираема всеми, поэтому мы изучали японскую кухню, добиваясь того, чтобы свинина была на вкус как курица.

Ю.Б.: Это все было «до стены»?

И.Р.: Да, этот период мне кажется вечностью, хотя длился он чуть более десяти лет. Моя семья вернулась в Германию в 1949-м, а стена появилась лишь в 1961 году. Мне тогда было 19 лет.

Ю.Б.: До сооружения стены люди могли свободно перемещаться по Берлину, переходить из советского сектора в западный?

И.Р.: Да, хотя были и попытки законодательно устранить свободу перемещения. Но ведь охраняемых границ не было. Можно было просто идти по улице и оказаться в западном секторе Берлина. Однако я и дети друзей моих родителей не могли ходить в Западный Берлин, так как у «товарищей», левых активистов, существовал запрет на «Запад». Конечно, пару раз я тайком пробиралась в западный сектор, но, в принципе, делать мне там было совершенно нечего, разве что сходить в кино, хотя и этого мне не разрешали.

Ю.Б.: А как вы восприняли строительство стены?

И.Р.: Стена казалась нам способом самозащиты. ГДР истекала кровью, каждый день в западный сектор уходили тысячи людей. Они просто переходили дорогу и оказывались «на Западе». Причем уходили в основном квалифицированные специалисты, а оставались старые и больные люди. В какие-то моменты в поликлиниках не оставалось врачей, в магазинах продавцов, в школах учителей. У меня была надежда, что благодаря стене это все прекратится. Меня и потом не очень волновало наличие стены. Мне казалось, что это все — наказание для западных немцев за то, что они натворили при Гитлере. У меня не было на Западе ни друзей, ни родственников. Для меня Западный Берлин был какой-то далекой и незнакомой страной. Он был абсолютно ирреальным.

Ю.Б.: А что было реальным?

И.Р.: Любовь. Война в Алжире, Карибский кризис, Вьетнам, колониальные системы, Советский Союз. И стена была реальной. Она стояла и сначала казалась решением всех проблем. Я жила так, будто это не стена, а гора или море, на берегу которого жить можно, а дальше уже нет. Я забеременела, и у меня появилась куча других забот. Я работала, училась, поступила в университет. У меня были друзья, семья, вечеринки, театр, бары. В то время не было необходимости в постоянном самокопании.

Ю.Б.: В Советском Союзе была распространена бытовая оппозиция. Все тоже днем ходили на работу или учебу, стояли в магазинах в очередях, а по вечерам собирались на кухнях, беседовали, рассказывали анекдоты про членов Политбюро, обменивались грампластинками и самиздатом, слушали «Голос Америки».

И.Р.: Давайте уточним, о каком историческом периоде идет речь. Нельзя сравнивать 1953 и 1988 годы. У меня у самой была именно такая кухня с разговорами. Многие западные радио- и телеканалы — те, что в СССР называли «вражескими голосами», — вели трансляции по-немецки, и их можно было без проблем слушать и смотреть в Восточном Берлине, так что не было необходимости таиться. Не все внимательно их слушали и не все сравнивали информацию с той, что передавалась по официальным государственным каналам ГДР, но я так делала всегда. Где-то сигнал глушили, но в Берлине можно было абсолютно свободно настроиться на западные каналы. Поэтому мы были очень хорошо информированы о том, что происходит за границей, многим привозили из-за стены книги, научную литературу и журналы. Все это формировало оппозицию государственному чиновничеству с его цензурой, политической полуправдой, бесчеловечной бюрократией. При этом госаппарат не был однородным. Те, кто постарше, были вполне адекватны. А вот более молодые были какими-то жуткими оппортунистами. Я не понимала и политическую оппозицию более позднего периода. Любые ошибки коммунистов казались мне следствием фашизма: я думала, что они совершаются потому, что нацисты подготовили для этого почву. К тому же многие из этих оппозиционеров хотели просто свалить из ГДР. А я желала изменить страну к лучшему.

Сразу после возникновения ГДР появилась необходимость в самоидентификации. Сначала мы всех, кто не был ярым антифашистом, принимали за возможного сторонника нацистов. Вопрос был — либо мы, либо они, и ответ, соответственно, был однозначным. Я выросла с убеждением, что все личное совершенно неважно, а важны лишь общественная ответственность, солидарность. И во мне это живо до сих пор. Другие люди идут домой с работы и отдыхают, я же была обязана даже во время выходных и на каникулах совершать полезные дела. На Западе была такая мягкая форма диалога: всегда давали высказаться, были вежливы, не перебивали друг друга, свободно говорили о личных и политических проблемах. А у нас во время дискуссий все бурлило, все кричали, перебивали, спорили из-за каких-то мелочей, из-за компромиссов. При этом личного как бы не существовало. То есть оно было, но все время скрывалось. Сегодня я понимаю, что многие ощущали свою собственную, личную боль как общеисторическую травму, связанную с политическим контекстом — с геноцидом или Сопротивлением.

Ю.Б.: Так, может быть, и сотрудничество со Штази у вас сложилось потому, что вы не видели личных судеб, а рассматривали их как часть истории и политики? Вы же выросли среди героев, борцов. Возможно, вам лично не хватало какой-то борьбы в повседневной жизни и вы хотели придать своей судьбе то самое историческое значение?

И.Р.: Ни то ни другое. Для меня Штази была только организацией, в которой, как я думала, исправляются коррумпированные партийные кадры. Я не знала, как работала сталинская репрессивная машина. В этом вопросе я была наивна, легковерна и жила в предвосхищении нашего прекрасного будущего. Я знала достаточно людей, который шпионили в пользу СССР, тех, что сотрудничали еще с Рихардом Зорге. Это были герои, которым, правда, ничего нельзя было рассказывать. Сейчас я читаю их мемуары и удивляюсь, а тогда всего того, о чем они пишут, я не знала. После 1989 года, когда произошло падение Берлинской стены, стало понятно, что западная левобуржуазная культура мне гораздо ближе по духу, чем я думала. И намного ближе, чем восточная, пролетарская. Все, кто возвращался из советской эмиграции, обладали опытом, о котором я также до той поры не имела понятия. Они познали не только голод, но и либо сами прошли через партийные чистки, либо в них участвовали. Эти люди исповедовали аскетизм, молчание, в каждом видели врага. Те, кто был в эмиграции на Западе, наверное, тоже видели вокруг себя врагов, но демонстрировали это по-другому, с бóльшим изяществом. Думаю, сейчас настало время серьезно задуматься об этих культурных различиях, пока еще последние из их представителей не умерли.

Ю.Б.: А как вы сами и восточнонемецкие левые интеллектуалы отнеслись к такому мощному политическому явлению в Западном Берлине, как студенческие волнения и деятельность РАФ?

И.Р.: РАФ прошла мимо меня. Я все знала об их деятельности, но не могла их понять, да и главные герои РАФ были мне чужды. Студенческую революцию 1968 года в Берлине я тоже не восприняла близко. Все внимание было приковано к Праге и танкам, там речь шла о войне и мире. И студенческие волнения в Париже произвели огромное впечатление, мы все о них говорили, а о волнениях в Западном Берлине — нет. Сегодня я даже сама удивляюсь моему тогдашнему равнодушию к этим событиям. Скорее всего я находилась под сильным влиянием гэдээровской идеологии, которую тогда считала вполне нормальной. В любом случае, это была не моя история.

Я много лет занималась урбанистикой, городом, старением в городе, вообще старением как неким социальным феноменом. Меня всегда очень сильно интересовали все эти старые нацисты, как они до этого докатились… Я написала книгу о Хрустальной ночи 1938 года, и хотя было сложно найти какую-то информацию, все, что я узнала и поняла, говорило лишь об одном: все сложившиеся стереотипы ошибочны. Не все немцы были фашистами. С 1933 по 1945 год фашизм строился на том, что плавно уничтожал немецкую культуру, которая существовала до этого долгие годы. В 1932 году был реален иной выбор, кроме фашизма, но экономический кризис был более реальным. Политический антисемитизм стал успешной жизненной установкой масс, его считали вполне разумным, и Холокост начался с законов, а не с личной ненависти. В 1933 году никто не предполагал, что случится в 1945-м, что слово «Освенцим» надолго станет синонимом Германии. Это поколение уже ушло, и я считаю, что не имеет смысла постоянно к ним апеллировать. Это деструктивно.

Ю.Б.: Но каким-то образом надо работать над прошлым.

И.Р.: Это и так повсеместно делается, просто у медиа не хватает терпения внимательно разбираться с таким длинным отрезком времени. Когда я впервые приехала в Нью-Йорк читать лекции на тему геронтологии, мне встречались там только леваки. Ни одного даже умеренного правого я живьем не видела. И все эти люди были в авангарде движений против расовой дискриминации, за права женщин, гомосексуалистов и прочее. И когда я со всеми своими неслыханными идеями вернулась в Берлин, то оказалась, что я опередила свое время. Через три года я написала книгу «Небесный ад Манхэттена», которая вышла огромным тиражом и стала бестселлером в ГДР. Там я описала все свои впечатления от той поездки. Ведь тогда все мы говорили только о будущем. Прошлое было понятным, надо было только расставить акценты: кто-то был против Гитлера, кто-то против Сталина, кто-то против американского империализма…. Но это прошлое было настоящим для многих. Я снова почувствовала себя дома. Как в детстве.

Ю.Б.: Вы общались с представителями советской интеллигенции? Как вы их тогда воспринимали?

И.Р.: Они назывались друзьями… У меня было мало личных контактов с ними. Мое детство было связанно с русскими книгами. Позже — с фильмами, которые год от года становились все лучше. Это были идеализированные отношения, в реальности все было совсем по-другому. Разоблачение культа личности Хрущевым тяжело далось старшему поколению. Утрата кумира всегда тяжела, но особенно горько было сознавать, что из одной диктатуры мы скатились в другую. Не столько Сталин стал вдруг проблемой, сколько вся система, на привязи которой болталась и ГДР. В других странах после выступления Хрущева на ХХ съезде КПСС компартии раскололись, но в ГДР, которая не могло существовать без СССР, это выступление было табу. Никто об этом не говорил. Сталина тихонько демонтировали, его имя вымарали из учебников русского языка. Портреты и памятники Сталину исчезли, Сталинская аллея стала аллеей Карла Маркса. Но все это происходило практически при полном молчании. Когда я впервые приехала в Советский Союз, я даже не предполагала, что все будет настолько отличаться от моих ожиданий. Это была очень бедная, очень закрытая страна, но люди — они были великолепны. Официально СССР считался нам страной-побратимом, мы были обязаны ей слепо доверять и все без исключения прощать. Помню, как раньше я переживала по поводу придирок ГДР к качеству жизни в Советском Союзе: если бы Германия не напала на СССР, думала я, то были бы у них и дороги лучше, и более высокий уровень жизни.

Ю.Б.: Как вы провели ту ночь в 1989 году, когда пала Берлинская стена?

И.Р.: Я была потрясена, как и все. Мы с друзьями поехали на нашем траби [«Трабант» — марка восточногерманского микролитражного автомобиля] через КПП на Генрих-Гейне-штрасе, через границу шла огромная толпа. Неожиданно мы оказались на совершенно унылой Моритцплатц и подумали: «Неужели это и есть Западный Берлин?». И поехали назад. Зашли в наш любимый кабачок, рассказали уведенное сидевшим там людям, которые спокойно пили пиво и не собирались на таком холоде идти ни в какой Западный Берлин. Позже уже стали говорить о разочаровании восточных немцев, которые хотели принять участие в богатой жизни Запада, но при этом сохранить все социальные гарантии Востока.

Ю.Б.: Как вы думаете, почему среди советской интеллигенции, творческой интеллигенции не было ни одного такого случая, как у вас или у руководителя внешней разведки ГДР Маркуса Вольфа, когда вы публично признались, что сотрудничали со Штази? Вероятно, и среди советских интеллектуалов, общественных деятелей были такие, кто сотрудничал с КГБ. Но до сих пор все покрыто мраком, и эта тема — табу. Как вы считаете, эти сведения вообще нужны современному обществу?

И.Р.: Ничего не могу сказать о представителях советской интеллигенции, кроме тех, кто эмигрировал сюда. И конечно, они очень быстро поняли, что им не стоит тут рассказывать свои личные истории. В Германии же это одна из главных тем общественного обсуждения с 1989 года. Написана масса книг, в том числе и Маркуса Вольфа, были публичные дискуссии, но до сих пор, как и в эпоху «холодной войны», признание в сотрудничестве с репрессивным аппаратом воспринимается как убийственное, и на человеке ставят крест: никого не интересуют мотивация, исторические предпосылки до и после 1945 года. Вечный стереотип «жертва — преступник», и так будет всегда. Многие боятся последствий и потому умалчивают о своем прошлом. Но немцы со своей педантичностью все равно отыскивают этих людей, раскапывают их истории, публикуют. Эти люди подвергаются люстрации из-за своей прошлой политической позиции и поступков. Так случилось и со мной. Двадцать лет я была безработной. Рано вышла на пенсию. И никто не желает признать, что через четверть века человек может измениться и что он в состоянии сам признать свои ошибки. Нацистов не разоблачали с такой прытью, и это противоречие давно меня занимает. Может быть, будущее поколение проявит больше интереса и будет рассматривать подобные сюжеты в комплексном соотношении личного и политического. Это не должно быть табуировано. Люди должны знать правду, но то, как с нами сейчас обращаются, заставляет многих скрывать свою биографию. Для кого-то это может стать трагедией, для кого-то — кинохитом или бестселлером, а политики и массмедиа будут поднимать эти темы в связи с какими-то юбилейными датами. Я много раз рассказывала свою историю — у меня не такой характер, чтобы ее таить. Настало время открыться и публично нести ответственность.
Lissa

ПОЛИТИЧЕСКИЙ ПЕРФОРМАНС Preenacting Europe

Из-за катастрофической утечки ЖЖстов, я почти забросила свой блог здесь. Так, перепечатываю время от времени то, что пишу на Фейсбук, но читать френдленту уже нет охоты. Все уже давно переехали на ФБ, там мы и встречаемся. А здесь - обветшалость и запустение. Но вот вчера удалось поучаствовать в интересном ивенте, делаю перепост:
__________________________________________
http://www.sophiensaele.com/produktionen.php?IDstueck=1227&hl=de
Вчера, как и сегодня, лил дождь. Но я всё равно пошла на перформанс Preenacting Europe, который состоялся на демократической площадке Sophiensäle - в старинном комплексе зданий, отданном под культурные инициативы. Это в самом центре Берлина, попасть туда можно, пройдя насквозь знаменитые Hackische Höfe, со стороны станции С-Бана Hackischer Markt. Софийские залы расположены в типичных для Берлина зданиях из красного кирпича, не отремонтированных до лоска и блеска. Вход в них - через систему дворов, как и в комплексе Hackische Höfe. Здесь обычно происходят фестивали и презентации авангардистского искусства. Во вчерашнем перформансе участвовал близкий друг моих друзей, которые были на генеральном прогоне и позвали меня на премьеру. Я в свою очередь позвала пару своих знакомых, и в итоге мы заняли половину первого ряда. Т.к. перформанс был сильно интерактивным, то мы оказались почти что соисполнителями - к нам постоянно обращались со сцены, мы передавали дальше в зал цветные карты для голосования, отвечали на вопросы, обращённые к публике, выходили на сценическую площадку.

Название перформанса - Preenacting Europe - можно перевести примерно как "проигрывая варианты развития Европы". По-русски это совсем не звучит. Но "Играя в Европу" не передает смысла действа. Collapse )
Lissa

Перлы Лукашенко:

>> Не позволим нас наклонять.
>> Я атеист, но я православный атеист.
>> Вы просили дождь -- я дал вам дождь.
>> В детстве я рос среди животных и растений.
>> Пора принять меры и наложить вето на табу.
>> Только взялся за яйца, как сразу молоко пропало.
>> Мы им окажем гуманитарную помощь,... оружием.
>> Я по образованию и происхождению - экономист.
>> У меня руки чистые, и на них нет никаких наручников.
>> Наша диктатура никому не мешает жить и развиваться.
>> Я своё государство за цивилизованным миром не поведу.
>> Надо еще раз встрахнуть народ и повернуть лицом к себе.
>> Не может Лукашенко украсть. Поймите вы -- прятать некуда.
>> Мы эту проблему решили в узком кругу ограниченных людей.
>> Я с жуликами, в том числе и с Россией, акционироваться не буду.
>> Я очень люблю играть в футбол, в хоккей, но чаще всего играю один.
>> Я сторонник искренней политики. От своей честности я страдаю уже 15 лет.
>> Кто пьёт каждый день -- за меня не голосуйте, я с такими дружить не буду.
>> Вы мне тут на болезнь не жалуйтесь! У нас в правительстве больных много. Лопату в руки -- копай, не копаешь -- значит, сегодня голодным остаёшься.
>> Мои девушки меня в ресторан за руку не тянули. Найдите другую девушку.
>> Уникальность ситуации в Беларуси состоит в том, что я никому ничего не обязан.
>> Мы никому не собираемся пояса верности вешать на соответствующие части тела.
>> Возле кормушки, имя которой власть, все хрюкают одинаково: и красные, и белые.
>> Ради сохранения спокойствия в стране я готов пожертвовать собственным разумом.
>> Я буду легитимным ещё долго. Я ещё не всё сделал, из-за этого власть потеряю не скоро.
>> На меня, так сказать, обвалилась философская мысль!
>> Я просто обязан сейчас быть в центре.
>> Гуманитарная помощь -- это бесплатно, это для народа, в том числе, для учёных, для чиновников.
>> Я обещаю, что к Новому году у каждого белоруса на столе будут нормальные человеческие яйца.
>> Я постоянно ператрахиваю весь парламент и знаю кто врот, а кто не врот (с беларуским акцентом).
>> Должен сказать, что мы в какой-то степени сами создали эти трудности, но сегодня действительно героически их преодолеваем.
>> Нам не надо там: автоматизированная система фальсификации выборов. Не надо. Мы создадим государственную.
>> Дело не в том, изберёте вы меня или нет, -- где вы денетесь, изберёте, и, если вас устраивает, то я буду работать.
>> Жизненный уровень, который сегодня у белорусского народа, по разным причинам, ниже колена, ещё ниже быть не может.
>> Я зашёл -- аэробика. Мне показали там, потому что я ни разу аэробики не видел. Я сразу сказал: <<Этих бы красавиц -- на лыжи!>>
>> Народ белорусский рискнул и избрал меня Президентом. Это бывает чрезвычайно редко в истории и больше, возможно, не будет.
>> Конечно, задрав штаны, вы не бегали за комсомолом, как Есенин писал. А мы-то бегали. И не только за комсомолом.
>> И, вы знаете, я вам скажу откровенно, если б у меня журналист или политик подобным образом начал кричать, я б ему вырвал язык изо рта.
>> Все говорят: <<Ты должен нам дать деньги!>>. Я никому ничего не должен. Это вы должны государству и мне как представителю этого государства.
>> И дай Бог справиться с родной Беларусью. Согласитесь, что достаточно этого куска, чтоб его проглотить. Дай бог за пять лет хоть как-то прожевать.
>> Подкупа в моей политике не будет никогда, только принципиальные и честные отношения: ты даёшь государству -- мы поддерживаем тебя. Кто не согласен -- до свидания.
>> Извините за нескромность, но Ельцин со мной на корте не справляется. Коржаков не справляется. Лужков проиграл три раза. В последний раз с Лужковым мы играли на 5 тысяч тонн сливочного масла.
>> Если вы попробуете нас растворить в России, провести, так сказать, аншлюс, то вы получите такую партизанскую войну, по сравнению с которой Чечня вам покажется детским утренником.
>> Ну диктатор, так диктатор. В этом тоже есть определённый выигрыш. Это последний! Вы представляете? Последний! Вот не приехали бы вы сюда, где б вы его ещё в своей жизни встретили и поговорили.
>> Кто пьёт, у того нормальных детей не будет. С этим злом мы будем сражаться, как с самым страшным злом. А то получается -- напился, случайно родил, а ты, Лукашенко, расти этого ребёнка. И таких детей у нас в стране 35 тысяч.
>> Люди, которые говорят на белорусском языке, не могут ничего делать, кроме как разговаривать на нём, потому что по-белорусски нельзя выразить ничего великого. Белорусский язык -- бедный язык. В мире существует только два великих языка -- русский и английский.
Lissa

Невинные радости жизни в культурной столице Европы

Во вторник в Literaturhaus (Fasanenstrasse 23) был замечательный вечер: лит. чтения трёх авторов. Один из них - мой старый друг доктор Georg Philipps, он завершил свой монументальный 20-летний труд, толстую книгу "Sigmund Freud. Legende und Wirklichkeit - Eine Hermeneutik des Phänomens Freud"(654 стр., http://www.frieling.de/katalog/archive/sigmund-freud-2013-legende-und-wirklichkeit), и презентировал её вместе с двумя другими авторшами литературных новинок. Эти две женщины тоже были очень интересные, особенно вторая, переводчица Полина Народецкая. Она петербуржанка, в Берлине уже больше 20-ти лет, и она перевела на немецкий классические русские романсы. Её переводы вышли отдельной книгой:
http://www.amazon.de/Bücher/s?ie=UTF8&field-author=Polina+Narodezki&page=1&rh=n%3A186606%2Cp_27%3APolina+Narodezki.
Полина рассказала о своей работе, о книге, в которой есть не только тексты её переводов, но и ноты. А потом она вдвоём со своей коллегой (бывшей ученицей) на два голоса исполнили несколько романсов под гитару. Это было так здорово, тексты переводов настолько буквально следовали за оригиналами - слово в слово, - что я, придя домой, стала потихоньку слушать русские романсы на ю тьюбе. Было это уже в полчетвертого утра. После вечера в Literaturhaus мы ещё немного погуляли в ночном Берлине...

Мои самые любимые - "Не искушай" и "Сомнение" ("Уймитесь, волнения страсти"). Чтобы и у вас появился вкус к романсам, вот вам "Не искушай". Дуэтом.

Вообще, хотелось бы знать, есть ли аналог этому жанру в других европейских странах. Ведь русские классические романсы - это мини-оперы. И одновременно это элитарная "попса" 19-го века. Поп-концертов на стадионах тогда ещё не было, воспроизводящих устройств тоже. Великую "попсу" исполняли дворянские юноши и девушки, например, всем нам хорошо известная Наташа Ростова. В литературе того времени полно сцен, когда барышня и кавалер поют за роялем дуэтом, или по отдельности.
А у вас есть любимые романсы?

протест

Где зад, где перёд... Мир наизнанку

Вчера прочитала на сайте http://ru-antidogma.livejournal.com/1732200.html заметку pinguinchen о том, как традиционно-замужняя и православная юзерша katya_catarina написала заявление в прокуратуру на двух девушек из Билефельда, состоящих в браке. Одна из них опубликовала пост в ЖЖ-сообществе "Один мой день": http://odin-moy-den.livejournal.com/1072299.html В этом посте она называет свою жену женой. Большинство комментаторов написали доброжелательные отклики, но потом на сцене появилась упомянутая выше Катя-Катерина с таким заявлением:"Вчера я зашла в довольно таки читаемое мною сообщество "Один мой день" Там я наткнулась на на пост про Ксюшу и ее жену. Да-да,именно так Там я довольно сильно похоливарила по поводу того, что здесь вообще-то не Германия, а русскоязычное сообщество и никаких жен и их жен у нас не существует, а согласно законам всех русскоговорящих стран данная связь называется - лейсбийской, и не более того По закону некоторых субъектов РФ, например, города Санкт-Петербурга, данный пост в русскоязычном сообществе, зарегистрированном на территории РФ и, ГЛАВНОЕ, читаемом несовершеннолетними гражданами РФ противозаконен, поскольку подпадает по закон о запрете пропаганды гомосексуализма среди несовершеннолетних. несовершеннолетних питерцев в этом сообществе полно, это легко проверить по IP-адресам. Все хотят жить, как в Германии, как в Европе, но почему-то законы, как это делают европейцы, соблюдать не хотят, а только делят на "этот закон мне нравится и подходит, а этот нет" Интернет-обращение в прокуратуру Санкт-Петербурга я уже выслала." Затем уже у себя в ЖЖ, автор доноса грозит, что подаст аналогичное заявление и на генерального директора Первого канала Константина Эрнста, который, по ее мнению, занимается пропагандой гомосексуализма на вверенном ему российском первом телеканале.


"Возмутительницы спокойствия" Ксюша и Алёна

По сути это самый обычный гомо-холивар, затеянный самой обычной православнутой фанатичкой. Мне при чтении пришли в голову такие мысли: почти 75 лет в России был социализм, а идеалом социального развития пропаганда объявляла коммунизм, который якобы находился в "светлом будущем". Общество было одержимо идеей будущего. В него вытеснялись все нереализованные личные и политические ожидания. Даже смысл жизни пропаганда передвигала в будущее, за пределы самой индивидуальной жизни. Смысл жизни объявлялся в детях, которые определенно будут ближе к этому самому идеальному будущему, чем их родители.

Когда срок годности коммунистической утопии истёк, а лавочка под названием СССР самораспустилась, вектор пропаганды повернулся на 180°. Все светлые идеалы срочно перенесли в прошлое. Теперь официальный идеал российской политики - православие-самодержавие-народность, а также "традиционная семья" и "традиционные ценности". Население должно активно размножаться, родине нужны солдаты. О том, что "традиционная семья" - это жупел для всей мировой культуры, что это не "пространство счастья", а "пространство власти", что нет, пожалуй, ни одного сколько-нибудь значительного писателя или художника, который бы не показал в своём творчестве ужасов "традиционной семьи" - обо всём этом постсоветские российские идеологи не говорят. И запрещают говорить другим.

Самое поразительное в том, что агрессивно-послушное большинство, отдрессированное за 75 лет советской власти, даже не заметило этого разворота назад, в светлое прошлое. Как будто никто никогда не читал пьесу Островского "Гроза" и роман Толстого "Анна Каренина". И не видел фильма "Жестокий романс" Н. Михалкова (большого любителя всего традиционного, кстати). Не пугает людей и то, что во мгновение ока все бывшие друзья-соседи по Варшавскому блоку и советские союзные республики были переименованы во врагов: Прибалтика, Польша, Молдова, Украина, Грузия, Туркмения, Казахстан, Узбекистан, Киргизия, Китай и далее по списку. Всё это народ схавал глазом не моргнув. Фанатка "традиционных ценностей" Катя-Катерина хочет своим заявлением отправить петербургского прокурора в командировку в Билефельд. Навести там порядок. И тот, наверно, уже довольно потирает руки. Но радуется он зря. На тёплый приём пусть не рассчитывает. У гостеприимного немецкого народа заготовлен не только поп-корн, но и гнилые помидоры, чтобы достойно встретить тех незваных гостей, которые пытаются своё собственное мракобесие навязать как международую норму.
Lissa

Алексей Герман-младший: "Давай повесим жёлтые занавески..."

Посмотрела фильм с трёхлетним отставанием от даты его производства. Ни в малейшей степени не ощущается его "отыгранность". Он абсолютно вне времени. Как и шедевр отца режиссёра, фильм "Мой друг Иван Лапшин". В эстетике и даже в сюжете между этими двумя произведениями есть очевидная связь. То, о чём говорилось в фильме Германа-старшего, обрело свою кульминацию в том, чему посвящён фильм его сына, Алексея Германа-младшего. А финал - пустота и отчаяние. Исчерпанность культурной традиции. Конец всех и всяческих смыслов, как для личности, так и для общности.

Основная философия фильма - апокалиптическая фраза: "Суета сует, и всяческая суета". Самый героический миф советской эпохи - завоевание космоса превращается в треш уже через 10 лет после полёта Гагарина. Сам Гагарин как символ России очень быстро выходит из строя, он гибнет, жестоко и бессмысленно. Люди, причастные к его прорыву в космос, тоже либо гибнут (кто-то умер, кто-то повесился, кто-то эмигрировал из страны), преображаются в потребителей, живут своими обыденными повседневными заботами и мелочными проблемами. Один из героев говорит о мифологии завоевания космоса: "Да ничего этого не было, мы всё это себе придумали". Вся инфраструктура вокруг героев фильма разваливается: велосипеды, машины, зонтики, сервизы, а их гордые знамёна, под которыми они маршировали в будущее, истлели и превратились в мятые шарфики, забытые в багажнике машины, выставленной на продажу по тарифу секонд-хэнд. Именно эти шарфики герои запускают в небо под крики Ура. Да и сами люди все изрядно "покоцанные", они болеют, подвергаются операциям, пьют лекарства и водку, все поголовно курят и кашляют, их бросают жёны, они - неудачники в карьере и в личной жизни, потерянное поколение, без будущего и даже без прошлого. Они без конца цитируют русскую классику, культура - для них культ, но драйв и вера, увы, пропали, и им приходится довольствоваться малым: "Давай сделаем ремонт и повесим жёлтые занавески..." - с этими словами растворяются во тьме герои фильма, причастные к первому полёту человека в Космос.

Особая тема - это работа операторов Максима Дроздова и Алишера Хамидходжаева. Без них фильм не получил бы своих заслуженных наград: «Серебряного льва» за лучшую режиссуру и премию «Озелла» за лучшую операторскую работу. Он не стал бы темой для разговора. Потому что всё его воздействие идёт не через диалоги, а через визуальность. Актёрские работы: Мераб Нинидзе, Чулпан Хаматова, Анастасия Шевелева, Кирилл Ульянов, Ромуальд Макаренко, Рамиль Салахутдинов, Михаил Генделев - превыше всяких похвал, но опять же - их "сделали" на экране операторы, как минимум фифти-фифти это их заслуга. О композиции кадров, о передаче чёрно-белого флёра той эпохи, о центральном для фильма образе байконурских "хлябей и грязей" я даже не говорю, это высший пилотаж камеры и вкуса. Хотя знатоки и говорят, что это не соответствует действительности:
* В 1961 году сотрудники космодрома Байконур жили в посёлке Ленинский в четырёхэтажных многоквартирных домах со всеми удобствами. В посёлке были кинотеатр, бассейн, четыре школы, универмаг, гостиничный комплекс, парк культуры и отдыха.
* На Байконуре 350 солнечных дней в году.
* Фильм снимался в Ахтубинском районе Астраханской области вблизи озера Баскунчак.[7]
* Предварительное название фильма было «Отряд»[8].
* Первая заметная роль Ю. Ашихмина (в титрах в фамилии ошибка). До этого он снимался в эпизодах у Германа-старшего и Ф. Бондарчука. ( См. http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%91%D1%83%D0%BC%D0%B0%D0%B6%D0%BD%D1%8B%D0%B9_%D1%81%D0%BE%D0%BB%D0%B4%D0%B0%D1%82_%28%D1%84%D0%B8%D0%BB%D1%8C%D0%BC%29#.D0.92_.D1.80.D0.BE.D0.BB.D1.8F.D1.85)

Я шла к этому фильму долгим обходным путем: Мне его специально привезли на лицензионном диске друзья из Москвы и торжественно подарили на Новый Год 2009. Но лицензионные российские диски в Германии не открываются. Я сидела на подарке и не знала, что с ним делать, как в басне Крылова Журавль и Лиса. Но пришли мои мудрые компьютерные друзья и разрешили проблемы - подарили мне самопальное ДВД. Я была в восторге, посмотрела пол-фильма, потом срочно надо было отсмотреть что-то другое (по делу, для рецензии, срочно). Я достала диск - и он пропал на год из моего поля зрения. И только перед Пасхой я его случайно нашла - и посмотрела целиком.