Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Lissa

Еврейский вопрос у двух известных авторов: Достоевский и Трейчке

На сайте журнала "Историческая Экспертиза" опубликована расширенная письменная версия доклада проф. Леонида Люкса "Еврейский вопрос" в публицистике Достоевского и Трейчке", который он 17 июня прочитал в "Вышке". Это одна из самых интересных и острых тем и для историков, и для политологов, и для литературоведов. Надеюсь, что всем моим читателям будет интересно.
https://istorex.ru/New_page_32?fbclid=IwAR1hZ_iGNBA6VT36xMnCfCBFueqpnLSZZGfBGBWGE3WM52Y6gvPSRAZI0SI
Lissa

Леонид Люкс: Доклад "Еврейский вопрос в публицистике Ф. М. Достоевского и Г. фон Трейчке"


Леонид Люкс, уже известный читателям моего блога, является научным руководителем МЛРИД ВШЭ. Здесь он выступает с докладом на одну из наиболее болезненных тем как для Германии, так и для России: еврейский вопрос в публицистике Ф. М. Достоевского и Г. фон Трейчке в 70-е и в начале 80-х годов ХIХ в. Доклад состоялся 17 июня 2020 г.
https://www.youtube.com/watch?v=KOyaq-Vn5vk&feature=youtu.be&fbclid=IwAR34TolDWHBwo713Qsx24t6dhwam5JYzHjqAutl8PRjKNq-lYq0OHOROkU0
Lissa

В библиотеках и магазинах России начались изъятия книг Нобелевского лауреата Светланы Алексиевич

Кто-нибудь в курсе, это правда?


Оригинал взят у v_n_zb в В библиотеках и магазинах России начались изъятия книг Нобелевского лауреата Светланы Алексиевич
.
Сегодня утром в Центральном доме книге на Арбате прошел обыск. Следователи опечатали и конфисковали всю партию книг нобелевского лауреата Светланы Алексиевич. Информация об изъятии произведений белорусской писательницы поступает из многих регионов. В библиотеках Москвы закрыли доступ к ее книгам.

Collapse )


Читайте v-n-zb в социальных сетях   фбтвиттервк ок   ю



Lissa

АНТОН НОСИК

О его смерти узнала сегодня утром, от подруги в разговоре по телефону. Я не поверила, ведь недавно прошёл такой пранк про Светлану Алексиевич.
Но на этот раз была не шутка.
То, что Антона Носика больше нет, представить невозможно. Его энергией, его обликом и стилем пронизан русскоязычный интернет. Он - символическая фигура.
О нём посмертно пишут на его же странице невероятные гадости. Пусть это останется на совести и на карме озлобленных и невежественных людей.
Для меня Антон Носик - это сын интеллектуальной звезды 70-х/80-х гг. Бориса Носика. Борис был писатель, журналист, переводчик и брат Алёны Носик - мы с ней вместе работали в ИМРД АН СССР. С Борисом, автором книги об Альберте Швейцере и переводчиком Ивлина Во, я встречалась у общих друзей: Марианны Григорьевны Рошаль-Строевой и Георгия Борисовича Фёдорова. Однажды Антон, которому было тогда лет 10, едва не сжёг вместе с Ванечкой Климовым рошалёвский загородный дом, чем и прославился до тех самых пор, пока я с ним, уже взрослым и под inviting ником Dolboeb, не столкнулась на страницах ЖЖ в 2003 году. Вся наша дружная московская тусовка разлетелась по шарику кто куда. Борис Носик жил со своей новой семьёй на юге Франции, Алёна Носик - в Калифорнии, М.Г. Рошаль - в Лондоне, а Антон вроде бы перебрался в Израиль. Но когда у меня появился ЖЖ, он уже был в Москве, и мы с ним немедленно зафрендились. Мы френды до сих пор, хоть я уже давно не пишу в ЖЖ. Мой блог там остался в роли склада, иногда я его поддерживаю перепостами из ФБ, чтобы аккаунт не снесли - ведь это целая эпоха, десятилетие подробно задокументированной жизни. Больше у меня такого отрезка в биографии нет, чтобы можно было вернуться в прошлое и узнать, что я тогда делала и думала.
Для меня Антон Носик - личная утрата. Переживаю его уход с большой болью. Многие его эпатажные высказывания меня коробили, но талант, юмор и артистичность, с которой интеллигент, полиглот и эрудит Носик изображал из себя циника, легко примиряли и с его нецензурным ником, и с экстремистскими заявлениями, за которые его штрафовали суды и осуждающе качали головами те, кто мало его знал.
Антон прожил короткую, но блестящую, искромётную жизнь. Такими же искромётными и блестящими были его тексты. Он был мультиталант и удачлив во всём, за что брался. Как и его отец. Как Алёна, и вся его большая родня, в которой есть врачи, артисты, художники, писатели, учёные-языковеды.
Антон, дорогой, нам будет тебя не хватать. Без тебя мир стал ещё хуже. Хотя, казалось бы, уж куда хуже.
R.I.P.
Lissa

УМНЫЕ УМОЛКАЮТ ПЕРВЫМИ

Осенью прошлого года я получила в подарок книгу от автора, которого раньше не знала: Владимир Сотников. Улыбка Эммы. Роман. Серия «Мастера современной прозы». Изд. Э. 2016. 250 с.
После первого прочтения потребовался перерыв — потом читала второй раз. По третьему кругу перечитывала отдельные эпизоды.
Незадолго до этого я была на конференции в Берлинском центре литературных исследований (Zentrum für Literatur- und Kulturforschung Berlin, ZfK), где в одном из докладов автор анализировал первые фразы популярных немецких романов. По мере их озвучивания (подборка из двух сотен книг) весь зал буквально полёг от хохота. Понятно, что первая фраза - то же самое, что музыкальный ключ для партитуры, она задаёт тон всему остальному тексту.
Роман В. Сотникова начинается фразой: «Бог видит не всё». Это сильное заявление. Оно полемично к поговорке «Бог правду видит, да нескоро скажет». Вторая фраза звучит не менее афористично: «Помню свою детскую жалость от того, что заметил: умные умолкают первыми». Такое начало настраивает на медленное чтение.
Обе части романа можно было бы озаглавить «Отец» и «Сын». Первая разделена на 20 глав, каждая предварена коротким концепт-резюме. Во второй части текст сплошной, переход к новой теме отмечен только двойным интервалом.
По жанру «Улыбка Эммы» - роман-сага, повествование о двух поколениях одной семьи, родом из деревни. Об их выживании в войнах и в терроре, о невозможности убить в человеке его нравственность и его стремление жить в согласии с самим собой и с окружающим миром. О неотвратимой судьбе и о свободе воли. О преемственности между отцом и сыном, об их мистической связи, об их общем «Я». Их идентичность метафорически воспроизводит евангельское единство Отца и Сына. Есть и стилистическая, языковая близость между Новым Заветом и романом: это сочетание драматизма, простоты и исключительной правдивости. Похожий стиль присущ, помимо Священного писания, ранним литературным памятникам античности и исландским сагам.
Загадочная неуязвимость отца от всех репрессий, от которых после революции массово гибли советские крестьяне, и от опасностей, уносивших жизни миллионов солдат на фронтах 2-й мировой войны — это магический реализм, включённый в ткань реалистического повествования. Он отсылает к выживанию рода, коллективного тела нации, даже когда миллионами гибнут отдельные личности.
Выживание народа в революциях и войнах — одна из сквозных тем романа. Вторая осевая тема — духовная и социальная трансгрессия героев: от деревенских тружеников, привязанных к земле и к селу, в сферу творчества, а через творчество к статусу «граждан мира». Нет, они не становятся эмигрантами, они становятся потребителями и производителями общемировой культуры. Дедушка героя — крестьянин, отец - сельский учитель, а сын, став по призванию и по семейной традиции учителем, понимает общечеловеческую ценность невысказанного семейного опыта и видит свою миссию в том, чтобы продолжить речь отца, который всегда «умолкал первым». Став писателем, сын превращает свой рассказ об отце и о своей семье в литературный текст, придав ему таким образом общечеловеческую значимость: он вливается в общемировую культуру. Этим автор выполняет молчаливый обет, данный отцу: говорить за него, от его имени, от первого лица, ибо он воспринимает себя и своего отца как одну личность. Обе части романа написаны в «я»-форме. Но в первой части это «я» отца, а во второй — сына. При этом реальным рассказчиком в обеих частях выступает сын.
В романе есть третья линия - любви и счастья, от неё идёт заглавие: «Улыбка Эммы».
Эмма… Это имя перекликается с Джеммой, героиней тургеневской повести «Вешние воды». Да и действие происходит в Австрии. Почти как у Тургенева, герой которого встречает свою Джемму в Германии. Обе юные героини воплощают собой романтический идеал: красоту, женственность, трогательную искренность. Эмма — дочь профессора музыки, у неё с её отцом такая же гармония, как и у автора романа с его. Иногда отец и дочь тихонько играют на рояле в четыре руки. Герой влюбляется в Эммму со всей силой своей молодости и воображения. Ему кажется, что улыбку Эммы он раньше видел на небесах, в разрывах между облаками, пронизанными лучами света. Эта улыбка как Святой дух, который веет над Отцом и Сыном. Небесная улыбка сопровождает по жизни и сына. Он, будучи студентом, возвращался домой из сибирской экспедиции. В аэропорту, где ему пришлось переночевать, он утром видит обращённую к нему улыбку ребёнка, которая впоследствии кажется ему знаком божественной любви и спасения. В книге несколько раз разъясняется слово веение, которым отец и сын называют присутсвие в их жизни необъяснимого, мистического, охраняющего и исцеляющего небесного начала. Возможно, это православная софийность: «София - Душа Миpа, создательница коллективных душ наций и человечества, начало собоpности и Цеpкви Хpистовой».
Молчаливое счастье отца с Эммой было недолгим. Эмма гибнет - её убивает пьяный капитан НКВД.
Когда-то в детстве отец уже пережил тяжелейшую травму, из-за неё он надолго потерял способность говорить. Немногословность, о которой так сокрушался потом его сын, была последствием этой неизжитой травмы: спасаясь от раскулачивания, семья отца бежала из родного села в неизвестность от людей с винтовками и с красными звёздами на папахах. В дороге мальчик видит страшное: конвоир-красноармеец, сопровождающий обоз со своими раскулаченными земляками, выхватил из рук матери плачущую маленькую девочку, швырнул её на землю и проткнул штыком, «чтоб не мучалась».
Когда погибла Эмма, для отца схлопнулся мир. Он не видит смысла в дальнейшей жизни: убийство Эммы убило в нём самом способность любить, верить и радоваться жизни. Бог умер?
Бог и вера — это четвёртая сквозная тема романа. Она возникает уже в его первой фразе, и далее во всех узловых эпизодах. Для отца и сына, для их близких вера была как та ленточка, которая много лет болталась за окном в детской комнате отца, а в трагических ситуациях, когда жизнь висела на волоске, она всплывала в его памяти и обретала смысл: мысленно хватаясь за неё, отец вытаскивал себя из пропасти, из воронки, в которую его затягивали силы зла, из лабиринтов отчаяния и одиночества. У обоих героев романа своя философия веры. Их вера внеконфессиональна, это личное переживание, в неабстрактном, ситуативно-конкретном облике, она непосредственно связана с кризисами, через которые проходят герои.
Самое тяжёлое, что выпадает на их долю — это жить с осознанием победившего зла. Зло выдаёт себя за добро, ложь за правду, рабство за свободу. Зло воплощено в беспредельном зверстве этих красноармейцев со звёздами, офицеров НКВД, в пьяном кураже убивающих детей и женщин, в изгнаниях, насилии и лжи. Трагизм отца и сына в том, что они чётко видят грань, которая разделяет добро и зло, ложь и правду. Они органично, на физиологическом уровне не способны на компромиссы со злом. Но злу всегда нужны в заложники праведники.
Искушение злом — ещё одна сквозная тема в судьбах героев. Её прообраз — в Евангелии от Матфея: «...берёт Его диавол на весьма высокую гору, и показывает Ему все царства мира и славу их, И говорит Ему: всё это дам тебе, если падши поклонишься мне». Через такое искушение проходят отец с сыном, и даже отец отца: их всех, в трёх поколениях, суля блага и выгоды, пытались завербовать для службы в НКВД/КГБ. Вернувшемуся с войны отцу приходится из-за этого вместе с родителями бежать из дома второй раз, и опять начинать жизнь с нуля на новом месте. Сыну бежать некуда — зло само неотступно бежит за ним по пятам. За то, чтобы стряхнуть с себя это зло, и отцу, и сыну приходится платить высокую цену. Эпизод с искушением сына — кульминация нравственного сопротивления злу его семьи. Сцена его «отсекания» себя от власти «особистов» может быть прочитана как цитата из русской классики (Лев Толстой. Отец Сергий).
В послевоенном мире отец вновь встречается с родителями и создаёт свою семью. Он становится сельским учителем, и у него рождаются дети. Его взрослый сын, в «я»-форме рассказавший в первой части романа об отце, во второй его части рассказывает уже о себе самом, тоже от первого лица. Начальная сцена второй части происходит в Иерусалиме. Это ретроспекция: в «вечном городе» сын искал поддержки свыше, чтобы реализовать свой замысел, а вернее, свой долг: создать книгу об отце, в которой он будет говорить его голосом и от его имени. «Господи, помоги сказать» - записку с этой просьбой он помещает в трещину Стены Плача. Иерусалимский эпизод возвращает читателя к началу романа, к его первой фразе: «Бог видит не всё». То есть сын предназначает свою книгу для Бога, чтобы Он узнал о том, что пережил его отец и он сам.
В начале второй части важно «описание писательства», хотя автор считает, что этого делать нельзя. Но и избежать невозможно. Феноменология литературного творчества — одна из великих тем мировой литературы: каким образом устная речь, опыт памяти и познающего сознания перерабатываются в литературный текст? Как из коллективного тела нации выделяется индивидуальность? Когда кончается детство и как происходит взросление? Эти философско-психологические вопросы не превращают художественный текст в научное эссе. Они - часть литературного нарратива, они вплетены в описание внутренней жизни и личностного развития героев. Тут тщательно реконструированы детские и подростковые переживания трагичности человеческого существования: необратимость времени, избирательность и непостоянство памяти, нехватка языка для описания своей внутренней жизни, «юношеская пропасть одиночества», страх смерти (эпизод с ночным вороном), влюблённость. Всё это - «в поисках утраченного времени», которое сын хочет вернуть в своё повествование
Жизненный путь советского послевоенного поколения не был прерван войной, как это случилось с их родителями. Сын осознаёт, что он, хоть и идентичен отцу, и у них с ним общее «Я», но в то же время он — Другой: «Мне было стыдно, что хочу быть другим, но я чувствовал, что это необходимо… А иногда я, наоборот, боялся своей новизны...». Эта «новизна» сына, старающегося быть alter ego своего отца, проявляется в том, что ему мало окончить пединститут и стать учителем — как отец. В нём живёт беспокойный дух творческой личности, он расширяет свой мир, перебравшись из села в Питер, и там, в другом мире и среди других людей, становится писателем.
Но писатель, вообще любой художник, по определению отщепенец: он «отщепляется» от коллективного народного тела, он рефлексирует по поводу этого тела со стороны. От этого сыну-писателю стыдно превращать отца в объект своего писательства, но «это необходимо», ибо как иначе он смог бы исполнить данный отцу обет и вернуть ему язык, речь, самого себя в конечном счёте.
Сын воплощает свой проект в жизнь, книга написана, отец её прочёл. Сын знает, что отцу не понравится фраза «Бог видит не всё», и он завершает свой роман словами: «Теперь Бог видит всё».
Роман «Улыбка Эммы» труден для анализа и рецензирования. Он настолько насыщен саморефлексией, что у рецензента мало шансов выйти на метауровень по отношению к рецензируемому материалу. Всё, что можно сказать в отношении текста, уже содержится в нём самом. Поэтому в заключение я скажу о читателе. Те люди из села, среди которых начинался жизненный путь автора, смогут прочитать роман, узнать в нём самих себя и оценить правдивость и эмпатию автора, не вникая в философские тонкости. Тот читатель, который причастен к философско-нравственному, эстетическому и политическому слою повествования, будет ожидать от автора более однозначной идентификации с ныне существующими политическими фронтами и лагерями в расколотом российском обществе. Однако с этим расколом роман никак конкретно не пересекается. Он последовательно остаётся на дистанции к «злобе дня», потому что его установка как раз и состоит в том, чтобы найти образ жизни вне любого зла.
Lissa

ОКУДЖАВА: политические пророчества

Кажется, что Окуджава еще жив, и все написано только вчера:

Я живу в ожидании краха,
унижений и новых утрат.
Я, рождённый в империи страха,
даже празднествам светлым не рад.

Всё кончается на полуслове
раз, наверное, сорок на дню...
Я, рождённый в империи крови,
и своей-то уже не ценю.

***
Вы говорите про Ливан...
Да что уж тот Ливан, ей-богу!
Не дал бы Бог, чтобы Иван
на танке проложил дорогу.

Когда на танке он придёт,
кто знает, что ему приспичит,
куда он дула наведёт
и словно сдуру, что накличет...

Когда бы странником – пустяк,
что за вопрос – когда б с любовью,
пусть за деньгой – уж лучше так,
а не с будёнными и с кровью.

Тем более, что в сих местах
с глухих столетий и поныне –
и мирный пламень на крестах,
и звон малиновый в пустыне.

Тем более, что на Святой
Земле всегда пребудут с нами
и Мандельштам, и Лев Толстой,
и Александр Сергеич сами.

***
Я и раньше знал, что общество наше деградировало, но что до такой степени – не предполагал. Есть отдельные достойные сохранившиеся люди, но что они на громадную толпу?.. Не хочется ни торопиться, ни участвовать в различных процессах, происходящих в обществе. Хочется тихо, молча, смакуя, не озираясь, не надеясь, не рассчитывая...(Из его письма осени 1989 года).

***
Стихотворение, первая строфа которого появилась в «Вечерней Москве» 4 февраля 1991 года:

Ребята, нас вновь обманули,
опять не туда завели.
Мы только всей грудью вздохнули,
да выдохнуть вновь не смогли.

Мы только всей грудью вздохнули
и по сердцу выбрали путь,
и спины едва разогнули,
да надо их снова согнуть.

Ребята, нас предали снова,
и дело как будто к зиме,
и правды короткое слово
летает, как голубь во тьме.

***
– Булат Шалвович, что кажется Вам самой страшной бедой нашей страны? – спросил у поэта в 1992 году журнал «Столица». Ответил он так:

– То, что мы строили противоестественное, противоречащее всем законам природы и истории общество и сами того не понимали. Более того, до сих пор по-настоящему степень этой беды мы не осознали... Мы по-прежнему не умеем уважать человеческую личность, не умеем видеть в ней высшую ценность жизни, и пока всё это не будет у нас в крови, ничего не изменится, психология большевизма будет и дальше губить нас и наших детей. К сожалению, она слишком сильна и разрушительна, и необыкновенно живуча...

***
Нашему дикому обществу нужен тиран во главе?
Чем соблазнить обывателя? Тайна в его голове,
в этом сосуде, в извилинах, в недрах его вещества.
Скрыт за улыбкой умильною злобный портрет большинства...

***
Хрипят призывом к схватке глотки,
могилам братским нет числа,
и вздёрнутые подбородки,
и меч в руке, и жажда зла.

Победных лозунгов круженье,
самодовольством застлан свет...
А может, надобно крушенье
чтоб не стошнило от побед?

Нам нужен шок, простой и верный,
удар по темечку лихой.
Иначе – запах ада скверный
плывёт над нашей головой.

***
23 июня 1995 года, стоя перед микрофоном на парижской сцене, Окуджава отвечал на вопрос, как он относится к войне в Чечне. Поэт назвал её страшным явлением, "…которое будет помниться много, много десятилетий, если не столетий... Этот маленький народ, в котором нет даже миллиона,– допустим, он даже очень-очень самовлюблённый и очень сложный, – всё-таки надо считаться с национальной психологией… Тем более – такого маленького народа (Аплодисменты). А его в прошлом веке в течение 50 лет уничтожали… В этом веке в 44-м году выслали весь народ на гибель. И сейчас опять уничтожают. Ну, что такое? Неужели российская власть не может самоутвердиться другим способом? Неужели для этого нужно убивать своих же сограждан?"

***
Меня удручают размеры страны проживания.
Я с детства, представьте, гордился отчизной такой.
Не знаю, как вам, но теперь мне милей и желаннее
мой дом, мои книги, и мир, и любовь, и покой.

***
Мне русские милы из давней прозы
и в пушкинских стихах.
Мне по сердцу их лень, и смех, и слёзы,
и горечь на устах.

Мне по сердцу их вера и терпенье,
неверие и раж...
Кто знал, что будет страшным пробужденье
и за окном – пейзаж?

Что ж, век иной. Развенчаны все мифы.
Повержены умы.
Куда ни посмотреть – всё скифы, скифы, скифы.
Их тьмы, и тьмы, и тьмы.

***
«Мы больны, у нас дикое, больное общество. Оно живёт ещё старыми стереотипами, старой структурой. Оно не может жить энергично, по-новому. Оно учится этому, привыкает. С болью, с кровью, с ужасом. (1990)

***
Мы семьдесят лет деградировали, дичали. Знаете, есть замечательный пример из Библии. Когда Моисей уводил евреев из египетского плена, он вёл их сорок лет вместо пяти дней, чтобы вымерло поколение, которое было рабами, и чтобы появились люди, свободные от чувства рабства. А мы – не просто рабы, которые страдают от тягот, мы – профессиональные рабы, которые гордятся своим рабством... (Из интервью, февраль 1991.)

***
Нет, не от гриппа или умопомрачения,
не на фронте, не от пули палача –
как обидно умереть от огорчения,
раньше времени растаять, как свеча...

Ничего, что поздняя поверка.
Всё, что заработал, то твоё.
Жалко лишь, что родина померкла,
что бы там ни пели про неё.

Дойдя до края озверения,
в минутной вспышке озарения,
последний шанс у населения –
спастись путем переселения
Lissa

(no subject)

Удивительно, что Роберт Рождественский, который сам был из той половины, которые "угодники", написал такие стихи:



З.ы. Когда-то мне пришлось столкнуться по жизни с мамой РР. Она много рассказывала и о себе, и о нём, и о своей внучке Варваре, и вообще обо всей семье. Она была одновременно очень волевым, очень наивным и местами очень недобрым человеком. На 100% окаменевшим в военном времени. Она была на фронте, но так с него и не вернулась, хоть и осталась жива. Советский человек чистой воды: кругом враги, и вечный бой
Lissa

СТИХОТВОРЕНИЕ ФАЗИЛЯ ИСКАНДЕРА



***
Ветхозаветные пустыни,
Где жизнь и смерть – на волоске.
Еще кочуют бедуины.
Израиль строит на песке.

Он строит, строит без оглядки.
Но вот прошли невдалеке -
Как хрупки девушки-солдатки!
Израиль строит на песке.

Грозят хамсин или арабы,
Зажав гранату в кулаке.
О чем, поклонники Каабы?
Израиль строит на песке.

Крик муэдзина, глас раввина
Сливаются на ветерке.
Какая пестрая картина!
Израиль строит на песке.

Где проходили караваны,
Вздымая прах из-под копыт,
Взлетают пальмы, как фонтаны,
И рукотворный лес шумит.

На дело рук людей взгляни-ка,
Интернационал стола:
Услада Севера – клубника,
Япончатая мушмала.

Что могут рассказать века мне
На человечьем языке?
Что мир не выстроил на камне -
Израиль строит на песке.

…Арабский рынок, шум базарный,
Непредсказуемый Восток.
Но, за доверье благодарный,
Не рассыпается песок

Ф.А.Искандер
Lissa

Мартовские Иды, поэзия друзей

Эти стихи написал 35 лет назад один мой хороший друг. Его многие знают. Кто угадает автора?
______________________________________________

Ах, чёрно-белый март, чреда унылых кадров,
Бездарная игра, бессмысленный монтаж,
Надуман и тосклив, как песни новых бардов,
Штрихами проводов расчерченный пейзаж.

Да, режиссёр иссяк, а ассистент-мерзавец
Спустил налево весь весенний реквизит,
Как мутная слеза на веках встречных пьяниц,
На ветках талый снег беспомощно висит.

А зал привычно спит в бездействии и лени,
Вдыхает грязь кулис и декораций пыль;
Мы - зрители, и нас не допускают к сцене,
А мы б сыграть могли весёлый водевиль.

(Москва, март, 1982)
Lissa

Eugen Onegin, Komische Oper Berlin



Выходные, 12 и 13 марта, прошли под знаком двух опер: в субботу плановый "Евгений Онегин" в Komische Oper, в воскресенье спонтанно "Трёхгрошовая опера" в Berliner Ensemble. Обе оперы - культовые. Вторая, брехтовская, условная опера, давшая начало новому театральному жанру. Как, впрочем, и "Евгений Онегин", не укладывающийся в канон романтической оперы, которая должна содержать много сюжетных ходов и завершаться хоровой сценой. В "Евгении Онегине" ничего не происходит: люди сидят в саду, варят варенье, принимают гостей. Правда, одного персонажа убивают на дуэли, но это событие остаётся за кадром. Чайковский был уверен, что его любимое детище обречено на провал.
Режиссер-постановщик Барри Коски радикально упростил антураж "Евгения Онегина". Все три действия, даже "письмо Татьяны" и финальный дуэт героев, происходят на лужайке. Не подумайте, что она окружена роскошным садом. Вместо сада вдоль задника довольно тёмный романтический лес; именно из него, а не из боковых кулис, выходят все действующие лица, и в нём же они растворяются; иногда лес подёргивается театральной дымкой, иногда совсем исчезает во тьме, иногда наоборот, ярко освещается. Конечно, по сюжету дворовые девушки ("душеньки-подруженьки") должны собирать фрукты-ягоды всё же в саду, а не в лесу. Зато лес идеально вписывается в романтическую стилистику пушкинского сюжета. Для романтиков смыслообразующей идеей является антитеза cultura - natura, взятая из философии Просвещения. Но в Просвещении преобладает культ разума и культуры, а в романтике разум отодвинут на второй план, здесь царит культ чувства и природы. Барри Коски последовательно воплощает это в минималистической сценографии - на пользу спектаклю. Музыка рулит безраздельно. Даже в начале 3-го акта зрителю не сервируют прославленный Полонез (на него выводят весь наличный в театре кордебалет). У Коски он звучит как увертюра, при закрытом занавесе, без всякой визуалки. Когда занавес поднимают, на сцене белый интерьер дворца. Но его тут же демонтируют и уносят по частям прямо на глазах у изумлённого зрителя. Без всяких объяснений перед ним опять уже до слёз знакомая лужайка, и финальная сцена, как и весь спектакль, происходит на ней: "Позор! Тоска! О жалкий жребий мой!"
Занавес... И бесконечные овации. Исполнители - молодые, красивые, стройные, с феерическими голосами, от которых потолок взлетает к небу, и как бы ничуть не уставшие - радостно выходят к публике, раскланиваются, переговариваются и навсегда упархивают за занавес