Category: армия

Category was added automatically. Read all entries about "армия".

Lissa

Павшие. Пропавшие.

http://kubplazdarm.tuapse.ru/bratskie-mogily/item/150-pavshie-propavshie.html



Я не претендую на сенсационные сведения. Не хочу обвинять, разоблачать, бичевать, призывать к ответу. Сведения и информация, которые я изложу, направлены исключительно на то, чтобы те, кто ищет своих родных, пропавших без вести в войну, убитых, похороненных, имели представление, узнали правду. Пусть неприглядную, пусть порой жестокую, но – правду. В основном, речь пойдет о Туапсинском районе, но общая ситуация мало чем отличается от всей Кубани, от всей России.

Мы уже давно работаем с обращениями граждан. В основном в них, звучит один и тот же главный для каждой семьи, каждого человека вопрос – где похоронен наш солдат, помогите найти место захоронения. И в этом вопросе, наиболее компетентны мы. Поисковики на местах. Так уж сложилось. Государству то, это не особо и нужно.

Военные комиссариаты могут дать лишь информацию по именам на воинских захоронениях, стоящих на государственном учете. Местные администрации, в лучшем случае – ту же самую. В последний десяток лет в интернете стали доступны документы ОБД «Мемориал», базы данных «Подвиг народа» и «Память народа». Основной источник информации в них – это списки безвозвратных потерь, награждения. Трудно переоценить эти документы, содержащие в себе миллионы имен и судеб тех, кто сгинул на войне. Но надо знать, что далеко не все опубликовано, очень много сведений еще несет на себе гриф «секретно», или не оцифровано. Кроме того, нужно обладать опытом, чтобы работать с этими документами, правильно оценивать информацию, содержащуюся в них.

И тут я подхожу к главной графе в списках безвозвратных потерь – «где похоронен». Иногда там три слова – «пропал без вести», иногда – дополнительная информация – «пропал без вести на высоте…», довольно часто вполне конкретные сведения – «убит, похоронен на высоте…». Последняя, попадает в карточку ОБД, указывается как первичное место захоронения.
Списки безвозвратных потерь по частям составлялись людьми. Командирами и их заместителями. Порой безответственно, порой неграмотно, в условиях тяжких боев и отступлений, военной неразберихи. Зачастую, они утрачены, или не составлялись вообще. Хотя был строжайший приказ, указывать места гибели и захоронения солдат и офицеров. Вот и писали, практически, все, что попало. Очень редко графа «где похоронен» несет в себе действительную, соответствующую реальности информацию. Работая с такими списками, порой просто поражаешься тому, что в них указано. К примеру, в списках безвозвратных потерь по четвертому батальону сгинувшей почти полностью под Туапсе 9-й стрелковой бригады, в графе «где похоронен», указано – «Туапсинский район, юго-восточнее Туапсе». Составлял ли списки человек безответственный, либо просто не знавший географию? Я не знаю. Все боевые действия велись севернее и северо-восточнее Туапсе, а юго-восточнее – просто Черное море…

В списках потерь за октябрь 1942 года по 119-й стрелковой бригаде – всего с два десятка имен. Хотя по докладу в штаб 18-й армии, только за период 13-15 октября, бригада потеряла убитыми и пропавшими без вести около 2500 человек! Таких примеров из списков, к сожалению, очень много.

Тем не менее, человек, который ищет своего солдата, получивший информацию из списка безвозвратных потерь, допустим, «похоронен на высоте 388,3», обращается к нам, с просьбой установить место захоронения. Найти ту самую, затерянную в дебрях гор, братскую могилу, где кроме его солдата, согласно спискам, лежат еще с два десятка бойцов. Чтобы преклонить колени, чтобы это место знали и помнили внуки и правнуки.

Мы собираем все, что можно. Те же списки, сопоставляем информацию из боевых донесений, анализируем схемы боевых действий, полученные нами в архивах, оцениваем чудом сохранившиеся воспоминания ветеранов. По крупицам восстанавливаем события, и довольно часто мы можем ответить обратившемуся, что да, ваш солдат воевал и погиб именно там, в эти дни, на этой высоте, или у этого поселка. Но мы не можем найти место захоронения, найти ту самую братскую могилу, которую представляют себе люди. Не потому, что мы не компетентны или не хотим. А потому, что ее нет. И в подавляющем большинстве случаев – никогда не было.

В период страшных боев на Кубани, отступления 1942-го и наступления 1943-го павшие солдаты не хоронились. Вообще. За очень редкими исключениями. Одиночные могилы – это офицеры, те, кого не похоронить просто было не возможно. Групповые – это как правило, просто санитарные сбросы. В воронки да траншеи. И то – в лучшем случае. Большинство убитых, не говоря уже о пропавших без вести, просто оставались лежать на полях боев. Если они мешали немцам, то их санитарные команды, очень редко закапывали наших солдат, чаще – просто сбрасывали в лощину или овраг. Я находил такие сведения, среди немецких документов. Наши же, зимой таких называли «подснежниками», летом – «огурцами». Потому, что через пару дней на жаре, тела сильно раздувались. И обходили стороной. Это не цинизм. Это правда войны. Соседство смерти было привычным, а хоронить не было никакой возможности. Надо было думать о живых, и выживать, и воевать. И только на это хватало человеческих сил. Нельзя осуждать солдат и командиров, команды, ответственные за захоронения. Да и похоронных команд, как таковых, практически не было. В ротах – четверть личного состава. Голод и холод осени, каменная, перевитая корнями земля. Отсутствие лопат, которых не хватало, чтобы выдолбить в горной земле окоп. Не то, чтобы отрыть могилу. И оставались забытые солдаты лежать по склонам и полянам. По сей день мы поднимаем таких – «верховых». Лишь слегка засыпанных перегнившей за десятки лет листвой, а дожди вымывают на свет божий пожелтевшие солдатские косточки.

Иногда, в тылах частей, действительно делались захоронения. Кроме информации в списках безвозвратных потерь, к ним прикреплялись схемы захоронений с привязкой к местности, составленных ответственными офицерами. С фамилиями, датами. Но во многих случаях, и эти фамилии, эти бойцы пропали навсегда. Как такое могло произойти, я расскажу ниже.

По самым скромным данным, в горах под Туапсе, погибло и пропало без вести около 100 000 солдат и офицеров Красной армии. Если сложить все цифры официально похороненных и перезахороненных бойцов в мемориалах Туапсинского района, их наберется всего то около десятка тысяч. Возникает очевидный вопрос – а где остальные? Где похоронены, куда делись?

Я беседовал со старожилами сел и хуторов, очевидцами, глубокими стариками, которые в войну еще были детьми. С разными поколениями поисковиков, просто со сведущими людьми. Не возможно в рамках одной статьи, рассказать все то, что мне удалось услышать и записать. К примеру, на мой вопрос – а известны ли вам забытые захоронения русских солдат, старики сел и хуторов отвечали практически одинаково: «Немецкие, да, знаем, кресты были. Да они уже раскопаны все. А наших – нет, не знаем, не видели». В этих ответах была правда, но было и то, о чем люди не хотят вспоминать, и говорить по сей день.

Один из стариков хутора Островская Щель: «да еще в 1944-ом, как южный ветер с перевала подует – так дышать не возможно было. Мертвечина… Да и северный тоже. С Каратянского-то хребта…». Бои в том районе закончились зимой 1942 года. Десятки тысяч солдат лежали брошенными в горах, в шаговой доступности от сел, хуторов, колхозов.

Но и тогда, когда война откатилась уже далеко, этих солдат хоронить было не кому. В селах оставались лишь женщины, старики, дети. А первейшей задачей было восстанавливать хозяйство, работать на фронт. Весной 43-го, председатели колхозов, по распоряжению от военных, иногда выделяли подводы и лошадей, с «похоронными командами» - детьми и стариками. Но что они могли сделать? Да еще с тем, что осталось от солдат, пролежавших в лесу с осени? По свидетельствам стариков – тех, что поближе, обвязывали колючей проволокой, волокли к ближайшим ямам или воронкам, а часто, просто складывали в промоины да ручьи, чтобы унесло талыми водами да паводками…

Шла война. Страна нуждалась во всем. Так же было и в послевоенные годы. Кроме того, в конце 50-х, после войны, уже гуляли по наркомату обороны и местным военкоматам приказы, что останки павших, того, надо бы убрать. И в этом было меньше человеческого отношения к погибшим. Больше того, что надо было скрывать громадные человеческие потери. Те, кто постарше, вспомните. Как от десятилетия к десятилетию все возрастала официальная цифра общих потерь в Великую Отечественную войну…

Я расскажу о мукомольных заводах. В военное и первое послевоенное время были созданы или восстановлены такие. Небольшие. Были они и в Туапсинском, и в Апшеронских районах. Это только те, про которые мне известно от стариков. Семь десятков лет назад, страна не знала современных химических удобрений. Поля удобрялись костной мукой. Животных, реже – рыбы. Десятки тысяч солдат стали рожью и хлебом, их кости были рассеяны на советских полях. Из лесов и гор, приносились и привозились кости, сдавались на заготпункты.

В начале двухтысячных, умирала одна очень старая женщина. В 50-60-х она на работала приемщицей на заготпункте у станции Гойтх. Перед смертью, не желая уносить такую тяжесть с собой, она рассказала о таких сдачах. По ее словам, на станции всегда стояли два вагона – для костей. Они отправлялись раз в месяц, а то и чаще, на мукомольные заводы. Подразумевалось, что это – кости животных. Но все знали, чьи это косточки. Чтобы вовсе уж не кощунствовать, не принимали только черепа. Веским подтверждением этого – работа поисковиков. Еще будучи подростком, работая с отрядом на Шаумянском перевале, мы и я, удивлялись тому, что среди наших находок – сплошные черепа да мелкие кости. Крупных – не было. То же самое по сей день. У найденных нами в августе 2015 года верховых солдат полностью отсутствуют крупные кости скелета.

Еще один старик, бывший житель не существующего уже Перевального, дополнил подробностями. Всем тогда хотелось выживать. И есть. Сдавался на заготпункты самолетный дюраль – стоил он 25 копеек. Мальчишки собирали патроны, выковыривали из них пули, а из пуль выплавляли свинец. Килограмм свинца на заготпункте стоил 12 копеек. Килограмм костей – четыре копейки. Солдаты шли дешевле свинца… И подобных рассказов у меня записано десятки.

Имена. Большинство имен, которые можно было сохранить, тоже пропали навсегда. Согласно распоряжению, все найденные солдатские медальоны, в обязательном порядке нужно было сдавать в отделения милиции или сельсоветы. Далее они предавались в военные комиссариаты. А там – просто выкидывались или уничтожались. Стране не нужны были мертвые – за них надо было платить компенсацию семьям.. Я уже не говорю о утраченных, или сознательно уничтоженных списках безвозвратных потерь, боевых донесениях. Стране нужны были безымянные. Без вести пропавшие.

Но и ними обходились скотски. То о чем не любили вспоминать старики, все же прорывалось в их рассказах. Да. Были воинские захоронения, братские могилы у сел и хуторов. Это были и военные, и госпитальные, и дозахоронения первых послевоенных лет. Опять таки, чтобы скрыть масштабы потерь, а иного объяснения я этому дать не могу, в 70-х МО была устроена «великая перетасовка», иначе, этого не назовешь. С помощью техники и солдат, такая могила, скажем у села Гунайка, вскрывалась. Останки, вместе с землей, грузились на самосвалы, и вывозились в другое место. Все это сваливалось в подготовленные ямы. Засыпалось и разравнивалось. Известное братское захоронение становилось неизвестным.

Артем Карапетян, в 65-ом, солдат срочной службы:

«Нашу роту отправили раскопать солдат, на берег реки, у Майкопа. Там уже росли довольно толстые деревья, но до нас их спилили, остались только пни. Мы корчевали пни, а потом раскапывали ямы. В них были и солдаты, и гражданские – это видно было по обуви, и сохранившейся одежде. Гробы, правда, привезли. Укладывали битком. Офицер считал – всего выкопали мы почти 2500 человек. Один солдат золотую монету нашел. Офицер забрал.»

Я спросил, а что было с ними потом?

«Да ничего, ответил Артем. Их перевезли, мы же их и закопали, прямо у Майкопского аэродрома».

Теперь взгляните на список захоронений в Майкопе. У аэродрома – официальных братских могил нет. Так же нет ни одной могилы, с таким количеством похороненных. Это – только один из таких рассказов…

Большинство братских могил, даже тех, которые точно отражены в документах ОБД, просто уже не существует.

Отсутствие руководства и организации по увековечиванию памяти павших со стороны Министерства Обороны в послевоенные десятилетия, кроме вовсе уж кощунственных действий, наложило свой отпечаток на работу поисковиков, которая была, по большому счету, никем особо не контролируема и не организуема.

Отряды работали в лесах и горах, находили павших, десятками, сотнями. Порой – с именами в медальонах и на личных вещах. Перезахоронения проводились там «где разрешили», часто даже в мемориалах, находящимся в других районах. Большая часть такой информации, добросовестными поисковиками отправлялась туда, где ей и быть должно – в военные комиссариаты. Далее она обязательно должна была попасть в ныне публикуемые документы и архивы МО. Но как говорят сейчас – «что-то пошло не так». У меня на письменном столе и полках – несколько папок с отчетами отрядов, протоколами эксгумации, начиная с 90-х годов. Смею заверить читателей. Большей части информации о таких захоронениях ни в военкоматах, ни в МО нет. И вы ее нигде не найдете. Это только по количествам солдат безымянных. Но основная трагедия – с теми, кому удалось вернуть имена. Большей части этих имен, этих найденных и похороненных солдат, вы не найдете нигде. Ни в архивах МО или обратившись в военкомат, ни даже на досках со списками солдат, похороненных в таком то мемориале. Потому что у местных администраций, не хватает денег на их обновление. Но это уже – скорбная дань современности.

Отсутствие какой либо систематизации и централизованного сбора отчетов поисковых отрядов, обмена информацией, тоже наложило свой отпечаток. Далеко не все добросовестны и ответственны в своей работе. Отчеты не составлялись, а если и составлялись, то не передавались, а если и передавались, то уже в давно умершие и не существующие «вышестоящие» организации. Кроме того, за прошедшие десятилетия сотни отрядов из других регионов, работающие скажем у нас, в Туапсинском районе, просто увозили обнаруженные останки солдат в свои города, для захоронения там. Не оставляя никакой информации о местах обнаружения, именах. Этим нужны были «результаты экспедиций», отчеты, пиар, показуха.

Не возможно не упомянуть всякие самопровозглашенные группы «поиск», школьные команды 80-х, серых и сердобольных копателей. Ими так же, обнаруживались останки. Часто, они просто закапывались где попало, зачастую, без всякого обозначения мест захоронения, мест обнаружения.

Продолжать то, что стало с солдатами, можно долго. В следующем материале я расскажу о трагической картине с официальными мемориалами, именами на них, госпитальных захоронениях.

Подводя итог тому что нам известно, тому, что я изложил в этой статье, могу однозначно сказать тем, кто ищет своих погибших и пропавших без вести, пусть я и отниму надежду. Подавляющего числа погибших, похороненных, пропавших без вести просто нет. И не осталось их следов. Только наша память.

Мы и вы, те, кто ищет, собираем по крупинкам то, что осталось от перемолотого государственной машиной. Павших. Пропавших.

2015 год. Алексей Кривопустов, «Кубанский плацдарм»
Lissa

Что предствляет собой Россия на самом деле

Оригинал взят у a_nikonov в Что предствляет собой Россия на самом деле
Статья Скотта Гилмора — бывшего канадского дипломата, старшего сотрудника Школы международных дел Мунка и основателя некоммерческой организации Building Market - появилась в американской ежедневной газете The Boston Globe и вызвала ярость ватников:
Collapse )

Lissa

АЛЕКСАНДР МОРОЗОВ О НАС, ПОЛУКРОВКАХ, УКРОМОСКАЛЯХ, НА КРАЮ ВОРОНКИ

Все обсуждают эту статью: http://www.colta.ru/articles/society/4406
Никто не спорит, никто не возражает автору. Видимо, все чувствуют одинаково. Полная беспросветность.
_________________________________________________________
К похоронам псковских десантников и самоуничтожению Византии.
АЛЕКСАНДР МОРОЗОВ О НАС, ПОЛУКРОВКАХ, УКРОМОСКАЛЯХ, НА КРАЮ ВОРОНКИ

Последняя неделя военного лета 2014 года. Полгода назад произошли события, которые изменили весь ход постсоветской истории России: 23—27 февраля произошла де-факто смена власти в Крыму, закрепленная де-юре 16 марта на так называемом референдуме, и 18 марта Крым вошел в состав РФ. С этого момента Россия оказалась вовлечена в ситуацию, когда «все действуют», но никто более не является политическим субъектом. Этим субъектом становится сам сюжет. История прекращает свое рутинизированное линейное течение и становится гигантской самовоспроизводящейся воронкой, которая засасывает любые субъектности.
Воронка быстро пожирает людей, судьбы, чьи-то «политические планы», а главное, как верно отметила Мария Степанова в недавнем эссе о «блоковском чувстве войны 1914 года», — воронка пожирает саму «современность». Она забирает всю ту привычную ткань жизни, которая была явлена нам как наше «настоящее время». Воронка работает исключительно на то, чтобы слизать всю поверхность «современности». И в момент, когда ее двигатель остановится, люди — которые, несомненно, мыслили себя субъектами, а на самом деле превратились в «потоки», — должны будут обнаружить себя в совершенно другом ландшафте, где прошлая «современность» полностью руинирована. Именно так в начале прошлого века произошло с европейцами, когда иссякла энергия воронки 1914—1918 гг. Так чувствовали себя и русские после окончания революции и Гражданской войны 1917—1922 гг. Разница нынешних событий и событий 1914 года лишь в масштабе. Сейчас воронка работает только для России и Украины. И хотя многие прогнозируют, что она «разогреется» и начнет засасывать в себя Восточную Европу, а затем и всю Европу, этого пока не видно. Пока перед нами хорошо прогреваемый региональный вооруженный конфликт в Восточной Европе, на границе Украины и России. Воронка жрет без разбору, она уравнивает все и всех. Мы видим, как по ее ребру в бездну летят или сползают разной величины явления. Вот в нее сползает целый «Майдан», за ним летит «норвежский лосось», затем летят 90 граждан, погибших под обстрелами в Донецке, затем туда летит вся «управляемая демократия», созданная Кремлем в 2003—2013 гг., затем на наших глазах в ней скрывается «командующий вооруженными силами Донецкой республики», а за ним и целая группа московских политтехнологов, изображавших «политических лидеров ДНР». Она зажирает то ли 150, то ли 750 тысяч беженцев. В ней уже скрылся «Боинг» с пассажирами, гигантские вертолетные корабли «Мистраль», контракты по освоению Арктики. В ее жерло уже улетели некие «Тягнибок», «Скойбеда» и «Ольшанский», погибшие десантники украинской и российской армий. Снесет ли в нее и Путина? Бог весть. Возможно.
Обыватель продолжает спорить, глядя в телевизор, кто запустил двигатель этой воронки. Одни кричат, что во всем виноваты «Майдан» и «украинские фашисты», другие — «Путин». Третьи сразу переходят к «семье Ротшильд». И пока они это кричат — их плавно тянет к ребру воронки. Одновременно они же и являются ее топливом.
Подчеркну: у воронки нет плана и цели. Ее механизм работает просто на превращение present в past. Она работает исключительно на то, чтобы однажды утром, когда ее двигатель остановится, люди, оглянувшись вокруг, обнаружили совершенно другой ландшафт. «Маша, помнишь, в 1911 году мы...» И при этих словах говорящий вдруг прерывает себя. Потому что жизнь до 1917 года абсолютно вся, полностью руинирована. Воронка просто сожрала весь рельеф ландшафта... Разрушены все связи, все старые статусы, все репутации, все сложные композиции, составлявшие некогда «современность». И на этом месте теперь новое «настоящее».
***
Можно ли остановить двигатель жерла? Все голоса хорошо слышны благодаря социальным медиа. Одни поют: Порошенко, прекрати АТО. Другие: Путин, прекрати поддержку сепаратистов. Третьи: Путин, умри! Четвертые: Меркель, сделай что-нибудь! Пятые: Европа нас предала! Шестые: Обама нам поможет! Седьмые: Америка хочет нас уничтожить! Перед нами гигантский амфитеатр античного хора. На каждом повороте «судьбы протагониста» он энергично поет. Он дает советы герою. Он взывает к богам. Он предупреждает. Но остановить ничего нельзя. Кто протагонист? О ком эта трагедия?
У Фолкнера есть знаменитый роман «Свет в августе» — о белом жителе американского Юга Джо Кристмасе, который то ли имел негритянские корни, то ли выдумал их себе — и, как полукровка, он попал под подозрение, его преследуют за несовершенное (или совершенное, я не помню) преступление. Одни пытаются его спасти, другие линчевать. И в результате его все-таки убивает какой-то другой «Джо Кристмас». Убивает и посмертно еще и кастрирует.
Это один из самых запоминающихся романов ХХ века об «идентичности». Этот роман Фолкнера — о том, как на просторах воображаемой «Евразии» (американского Юга) один «Джо Кристмас» убивает другого «Джо Кристмаса» — потому что оба они являются результатом какой-то не от них зависящей беды. Которая сделала их обоих «укромоскалями»… Одни кричат: «Укры!» Другие кричат: «Москали!»
Воронка жрет без разбору, она уравнивает все и всех.

Но на сцене стоит абсолютно беспомощный конкретный Иван, от которого сам конфликт, сам сюжет трагедии пытается добиться отчетливой идентичности. «Стань русским!», «Стань украинцем!» — поет ему хор. В результате «псковский десантник» (слово «псковский» не означает идентичности) оказывается убит «киевским десантником» (слово «киевский» тоже не означает идентичности) на территории Украины. Вывезен и похоронен. Его жена и дети до конца жизни должны думать, что он убит «киевскими фашистами». Хотя он был убит таким же «Иваном» — говорящим по-русски, носящим на груди крест.
Теперь эти «иваны» должны перебить друг друга, должны глумиться над телами друг друга. Они будут выставлять женщин на площадях с табличками «Тварь!» Они должны водить друг друга по проспектам в качестве «военнопленных», изображая «Великую Отечественную войну». Они будут непрерывно врать друг другу, обосновывая, почему «крымнаш» или «ненаш»… Полукровка «укромоскаль» — как фолкнеровский Джо Кристмас — бежит в разные стороны с Юга Украины, пытаясь укрыться от самого себя. Там, куда он бежит, он встречает такого же «укромоскаля». Вчера я, находясь на месячной стажировке в Вене, встретил здесь только что приехавшего сюда талантливого русского (проукраинского) журналиста Константина Скоркина, бежавшего из Луганска. И в этот же день жена мне рассказывает о том, что на ее деда в Петербурге навалилась дальняя родня (русские, антиукраинские) — семья в девять человек, бежавшая из Донецка… И в этот же день я читаю письма моих московских друзей, которые обсуждают, как бы убраться из Москвы. Это мы — укромоскали — бежим в разные стороны друг от друга. Это мы стоим на сцене, раздираемые противоречиями, в качестве протагониста трагедии. И это над нами поет античный хор. Это он дает нам «советы» — куда бежать, кого убить…Collapse )
Lissa

Грады, Буки - Гады, Суки Новый мега-хит времен АТО, автор Борис Севасть...

Будьте прокляты, суки - музыка-молитва из истерзанной войной Украины.
Суки и так прокляты. Но они не знают, что бывает по-другому, они счастливы, когда стаскивают колечко с пальца трупа.
___________________________________________

Lissa

Куличи из консервных банок

В Германии нет настоящих куличей. Таких, как пекла моя бабушка в немецких консервных банках. Во время войны немцы заняли мой родной город Кропоткин, правда, не надолго, может, на пару месяцев. Потом немцы бежали из Кропоткина сломя голову. Большинство из них были даже и не немцы, а румыны.
За короткое время своего пребывания в Кропоткине немцы успели выловить и расстрелять немногих кропоткинских евреев, проложить бетонную дорогу на главной улице, и ещё от них забеременели пара-тройка местных девушек. После панического бегства немцев победоносные земляки гоняли беременных девушек голыми по улицам, на прямой как стрела бетонной трассе в центре города устроили торжества и пляски, а сама бетонка считалась военной добычей. Убитых евреев в городе никто не оплакивал, было уже некому.
В тех домах, где расквартировавались оккупанты, жителям тоже перепала небольшая военная добыча. Очень при этом неравноценная. У кого-то остались немецкие шинели и продовольствие, или тщательно собранные и уложенные на зиму дрова. А те, кому повезло меньше, разобрали немецкий мусор и обнаружили в нём немало полезных вещей.
В крошечной глиняной хатке моей бабушки тоже жил немец, его звали Курт. Моя бабушка рассказывала о нём шёпотом, и с большим уважением. Курт был чистоплотный, вежливый, во всём помогал, и при этом был против войны. По ночам Курт горько плакал, показывал моей бабушке фотографии своей жены и детей и шептал: Гитлер капут. В его обязанности входило раздавать солдатам продукты, и после ухода немцев у нас в огороде остался целый угол пустых консервных банок всех размеров, которые педантичный Курт обещал убрать. Хорошо, что он не успел этого сделать! Моя бабушка вымыла и вычистила эти банки и использовала их как формы для куличей. Я хорошо помню эти формочки. Они к тому времени уже были давно в употреблении, со следами масла, да и жесть сильно потемнела. Острые края сточились, отшлифовались, и в этих сосудах уже с трудом можно было опознать бывшие консервные банки. Они выглядели крепенькими чёрными цилиндрами, в некоторые из них могли бы войти до трёх кило мясных консервов. Но были и маленькие формочки, они помещались в мои детские руки, наверно, в них были паштеты или варенье.
Пасхальное тесто моя бабушка ставила за два дня до праздника, в керамической бадье размером с ведро, у этой бадьи было собственное имя, но я его уже не помню. Бабушка всегда переживала: удалось ли тесто? хорошую ли ей продали на базаре муку? правильно ли она смешала сливочное и растительное масло? пришло ли уже время месить? хорошо ли подойдёт тесто за ночь? А когда месила, то всегда повязывала на голову белый платок, чтобы, не дай бог, в тесто не упал ни один волосок.
Вечером перед пасхой пекли куличи. Перед этим из коридора бабушка приносила формы. Она их тщательно рассортировывала, ибо бабушка знала, какие формы пекут хорошо, а какие не очень. Я всегда сидела рядом с ней и пыталась протолкнуть мои собственные интересы: пододвигала вперёд маленькие формочки и уговаривала бабушку испечь мне детские куличики. Но вот выбор уже сделан, и на столе образовался чёрный островок из формочек, отделённых от общей массы. Далее их моют, начищают, натирают маслом и покрывают белым полотенцем. Бабушка в последний раз месит тесто, отделяет от общей массы маленькие комочки и делает из них шарики. Эти шарики она осторожно опускает на донышки форм, не касаясь их стенок. До сих пор у меня перед глазами тот медленный жест, которым бабушка берёт в руку шарики пасхального теста и несёт их к формочкам. После того как тесто разложено, формочки переносят ближе к теплу, на край печки, сбоку, и накрывают опять белым полотенцем. На тёплом тесто лучше подходит.
А бабушка начинает колдовать вокруг печки: прогрелась ли она? Равномерно ли лежит уголь на колосниках? Выдержит ли духовка в этом году вес куличей? Духовка — это вечная забота моей бабушки. Она была такая старая, что дно давно прогорело и было сплошь усеяно дырами, и сквозь них было видно, как в топке бушует огонь. Правильно было бы испечь все куличи за один приём, так моя бабушка всегда делала раньше, когда духовка ещё не прогорела до дыр. Но в моих воспоминаниях дно духовки уже было дырявым, а бабушка всегда волновалась, не провалятся ли её куличи прямо в топку.
Такая беда, славатегосподи, с нами ни разу не случилась. Куличи пеклись примерно три четверти часа. Драматический момент наступал, когда их надо было вынимать из формочек: выйдут целиком или порвутся? Особенно это было опасно, когда вынимали из форм большие экземпляры: если разорвётся, то все усилия были напрасны. У моей бабушке часто появлялись заплаканные соседки, они рассказывали, что самые роскошные произведения их кулинарного искусства развалились на части, потому что тесто оказалось жидким, плохо промешанным и пристало к стенкам, и вот, при вынимании из форм куличи развалились... Куски выпечки предъявлялись бабушке как вещественные доказательства, и бабушка всегда старалась утешить пострадавшую: «Да нет, - говорила она, - тесто-то хорошее!» Но эта экспертиза осуществлялась только на взгляд. За день до праздника ещё соблюдался пост, разговляться было можно только на следующий день.
Наши замечательные немецкие формы являлись среди соседей предметом восхищения и зависти. Никто не мог испечь такие красивые куличи как моя бабушка. Они были высокие, стройные, воздушные, с аккуратным куполом наверху — фаллическая форма в совершенстве! Купол намазывался взбитым яичным белком и посыпался крашеным зерном, которое потом застревало меж зубов. Но выглядело все очень красиво. А о существовании тортов и пирожных в те времена никто даже не подозревал, куличи были высшей и единственной роскошью в нашей послевоенной жизни. В своих разлинованных школьных тетрадках я постоянно рисовала стол с разноцветными куличами, к ужасу моей учительницы-атеистки.
Когда против её воли я забирала мою 80-летнюю бабушку из нашей хижины на Крайний Север, к моей маме, пасхальные формы по-прежнему лежали в коридоре, запылённые, давно не использованные, но крепкие и готовые к употреблению. Что я с ними сделала? Раздала по соседям, или новые хозяева, которым я продала нашу хибару, выбросили их наконец, 35 лет спустя после войны?
Lissa

19 августа 1991 года, Москва: НАШЕСТВИЕ ДИНОЗАВРОВ. Часть 2.

Забитая дорога была как бегство из Москвы от Наполеона. Чего только по ней не двигалось. И хотя ехали со скоростью пешеходов, со всех сторон слышался скрежет металла об металл, мат-перемат, детский плач и женские вопли. Машины бились как яичная скорлупа, и только танки ползли неуязвимо, как бесчувственные ископаемые. У меня душа ушла в пятки. Хотелось съехать с этого смертельного конвейера, где ты в своей коробчёнке как в мышеловке, и что делать, если, не дай Бог, приспичит в туалет или забарахлит сердце ? А если протаранит какой-нибудь лихач-безумец? Я стала пробираться вправо, чтобы при первой же возможности съехать с шоссе на маленькую улицу и «огородами» добираться обратно домой. Или всё же в Институт? Но получилось так, что съехала я точь-в-точь там, где и хотела: на Фрунзенскую набережную, к кассам Аэрофлота. На съезде по обе стороны шоссе стояли танки, их дула нависали над дорогой, и я проехала под ними, как под салютующими саблями на гусарской свадьбе. Танки были облеплены людьми: на них вперемешку сидели какие-то ребята в спортивных трениках и солдатики в своих «зелёнках». Транспортный поток двигался медленно, молодёжь шныряла между машинами и совала водителям какие-то листовки.

В кассах не было толпы, но ощущалась всеобщая нервозность. Прямо предо мной богатырь-косая-сажень со всей дури врезался в стеклянную дверь на входе и упал на осколки, а я еле-еле не упала на него, ибо тоже со всей дури об него споткнулась. Мне без проблем сделали вылет на 22-е и подтвердили, что самолёты летают по расписанию. «Несерьёзный путч, да и армия судя по всему не на их стороне», подумала я. Вспомнила трупные лица в ГКЧПистов - и бесстрашно поехала в Институт.

В 1991 г. женщина за рулём была экзотикой. Тем более в такой день. Я не видела ни одной «бабы» в транспортном потоке. Мужское племя мне кричало, делало знаки, махало руками. Иногда пропускали. Один водила спросил: Вам помочь? До сих пор не понимаю, что он имел в виду? И вдруг, уже на кремлёвской набережной, вижу машину, где за рулём моя коллега, м.н.с. из нашего Ин-та! Ну мы и отжигаем! Стоим в пробке перед мостом, нам надо налево, а мост справа, по нему вереницей движутся танки, над ограждением моста видны только дула — ну точь-в-точь кадр из фильма «Роковые яйца», по Булгакову. Сворачиваем на пл. Ногина, по Чернышевского — до Колпачного, въезжаем во двор Ин-та, паркуемся, здороваемся и расходимся по своим отделам. У меня почти весь сектор в полном сборе. На столе чай и красненькое. Все возбуждены, все кричат, спорят, курят. В комнате можно вешать топор. Хочется поговорить, рассказать, расспросить, но кислорода ноль. Я объявляю, что еду домой, могу взять с собой ещё тройку/ четвёрку попутчиков, и мы девичьей стайкой сбегаем вниз по лестнице. В моей машине — пятеро молодых, весёлых женщин - «Пьяный корабль» в центре тайфуна. Мы движемся в историческом пространстве нашей великой столицы в роковой день, когда решается её судьба. Вокруг нас творится хрен знает что. Нам сигналят мужчины из соседних машин, крутят пальцем у виска. Наташа Ф. рассказывает, как она в 1965 году оказалась на улице в Алжире, когда там начался путч против бен Беллы. Её муж работал в посольстве. И вот те на, до чего мы сами в Москве дожили — едем в разгар путча и нам хоть трава не расти.

Дома на автоответчике было 12 звонков из разных стран. Друзья озабочены моей судьбой, спрашивают, чем помочь, просят быть поосторожнее и перезвонить: «Тебя там не арестовали?» Когда в декабре я вернулась в Москву, меня ожидала куча августовских писем и открыток примерно такого же содержания.

Три дня спустя я прилетела в Кёльн, и меня прямо из аэропорта взяла на интервью Немецкая волна, а потом WDR, на часовую новостную передачу. И меня расспрашивали о том, как выглядит с близкого расстояния танковая броня, какое было в городе настроение, какие надежды у людей в связи с победой демократии...
Lissa

Террористы - тупые???

Кто-нибудь понимает, зачем Турция это делает? Граждане страны, претендующей на членство в ЕС, оказываются "в одной лодке" с палестинскими террористами. Какой смысл в этой выходке - избиении израильских солдат, поднявшихся на борт турецкого "миротворческого" корабля "Мармара"? На самом деле на турецком судне находилась джихадистская группировка с благословения турецкого правительства, целью которой был прорыв блокады Газы, чтобы облегчить туда поставки иранского оружия (см. коммент юзера efpod)

Via http://www.zman.com/news/2010/05/31/75681.html:

Бойцы ВМС Армии обороны Израиля, участвовавшие в перехвате флотилии-провокатора, свидетельствуют: на борт головного турецкого корабля "Мармара" коммандос поднялись безоружными.

Единственным их "оружием" были гранаты со слезоточивым газом и разбрызгивающие краску пистолеты, применяемые в игре "Пейнтбол". Однако в ту секунду, когда они начали взбираться наверх по веревочным лестницам, с палубы корабля на них обрушился град камней. Полетели в солдат металлические шарики, которыми "миротворцы" стреляли из рогаток, железные пруты, стулья и другие тяжелые предметы. Среди турок, атаковавших израильских солдат, был глава Северного отделения Исламского движения Израиля шейх Раэд Салах.

Остальные пять кораблей тем временем преспокойно продолжали плыть в открытом море.

По словам двух коммандос, с которыми подробно беседовала военный корреспондент Гостелерадио Кармела Менаше, сообщили: на палубу "Мармары" они поднялись первыми. Никому из солдат и офицеров и в голову бы не пришло, что на борту корабля миротворцев может быть огнестрельное оружие. По словам бойцов, на верхней палубе находились 15 человек: они поджидали израильских коммандос, набросились на бойцов и попытались связать их веревками.

Одного из бойцов били смертным боем металлическим прутом, на другого набросились с ножом.

"Я видел, как несколько пассажиров повалили на палубе одного из бойцов и набросились на него", - цитирует Кармела Менаше одного из коммандос. Другой подробно описал, как "миротворцы" пытались захватить еще одного израильского военнослужащего, поднявшегося на палубу, и как одного из солдат сбросили с верхней палубы (третий ярус) - на нижнюю (первый). Именно этот солдат получил тяжелейшее ранение.

"Флотилия "мира"? – недоумевают израильские солдаты. – Судя по атаке, осуществленной на палубах турецкого корабля "Мармара", мы имели дело с флотилией террористов".

По словам израильских военнослужащих, развернувшийся на палубе "Мармары" поединок напомнил им чудовищные события начального периода интифады Аль-Акса, когда озверевшая толпа арабов в Рамалле линчевала двух воинов-резервистов.
ZMAN.com



Lissa

Перед отъездом: Вариации на темы вокруг да около доклада

ПРОДОЛЖЕНИЕ, см. http://shaherezada.livejournal.com/197122.html

Пинар Селек была в 2009 году стипендиаткой фонда Бёлля, жила и работала в доме писателя в Лангенбройхе под Кёльном. Она – известная в Турции писательница, публицистка и борец за права женщин. У неё были конфликты с турецкими властями, её даже обвиняли в терроризме, см. http://www.pinarselek.com/public/destek.aspx?id=583. Она выделяет пять этапов, или символических событий, которые маркируют процесс становления мужчины в турецкой культуре: обрезание, служба в армии, начало трудовой деятельности, женитьба и отцовство. У мужчины непременно должен быть сын, дочери не дают “сертификата” на роль отца семейства. Пинар Селек опирается в своей работе на 58 интервью с турецкими мужчинами из самых разных социальных слоёв и этнических групп. Все они рассказывают о своей социализации, о службе в армии, о постепенном формировании их мужской идентичности. Книга П. Селек ставит под вопрос мужскую идентичность не только в Турции, но и на универсальном уровне. Она призывает к общей дискуссии о том, как секситско-патриархатная культура угнетает не только женщин, но и мужчин.

На первых двух этапах инициации мужчина считается успешно прошедшим испытание, если он “сломлен”. Он должен научиться покорности и занять подобающее ему место в авторитарных иерархиях, как социальных, так и гендерных. Для меня лично шоковым моментом стало описание турецкими молодыми людьми травматического переживания обряда обрезания. Он совершается над подростками, а не в младенчестве, как в иудаизме. 13-летнего мальчика готовят к этому обряду как к важному шагу во взрослость, и подросток, естественно, стремится этот обряд пройти. Но, с другой стороны, сам обряд представляет собой болезненное вторжение в его тело, в его интимную сферу. Желая стать взрослым, ребёнок одновременно испытывает страх перед болью и перед тем, что он этой боли не выдержит, поведёт себя “не по-мужски”, заплачет или закричит. Ритуал обрезания сопровождается убийством жертвенного животного и обмазыванием кровью этого животного лица мальчика. Таким образом, этот ритуал легитимирует в глазах подростка жестокость и насилие, вмешательство в телесную целостность личности и неограниченную власть Другого. Отказаться от обряда обрезания невозможно. Я спросила докладчицу, что будет, если семья скажет: “Нет, мы не хотим, чтобы наш сын проходил через этот обряд, это для нас неприемлемо”. Она ответила, что такой прецедент ей неизвестен. Что это, иными словами, невозможно.

Служба в армии тоже является в Турции неизбежным и необходимым этапом мужской социализации. Без неё у мужчины снижаются шансы на получение хорошей работы, и даже при сватовстве не служившие в армии мужчины имеют худшие шансы по сравнению со служившими. В обществе есть установка, что армия делает из молодого человека настоящего мужчину. Молодые люди охотно идут в армию, ибо это для них единственный легальный путь вырваться из узкого мирка своей семьи в большой мир. Сроки службы разные. У мужчин без образования – 15 месяцев, у выпускников вузов с дипломами – 8 месяцев, у мигрантов – 1 месяц. Главный принцип армейской жизни – постоянный страх наказания. Все военные ритуалы служат одной цели – производству послушания. В армии вырабатывается воображаемая общность - “нация”. Для придания ей легитимности эта общность биологизируется. Кроме того, она постоянно нуждается в образе врага. Муштра и промывание мозгов - это методы, которые успешно формируют армейский коллектив. Но муштра оказывается неэффективной, когда речь заходит о технической подготовке солдат. Муштрой нельзя обучить военнослужащих обслуживать сложные технические приборы. В турецкой армии есть жестокие инициационные ритуалы, один к одному похожие на российскяю дедовщину. Пинар Селек пишет, что только благодаря всем этим жестоким правилам в солдатском сообществе складываются неформальные мужские группы, и благодаря принадлежности к ним в ходе военных действий мужчины могут спасать друг другу жизнь.
В армии молодых мужчин учат беспощадности. На всю оставшуюся жизнь они остаются солдатами, и ощущают себя даже в семье полномочным представителем “государства”, встроенным во всевозможные иерархии. Всё женское в логике этого военизированного сознания оценивется отрицательно и противопоставляется мужскому. Внутри мужских иерархий – те же отношеия, что и между мужчинами и женщинами. Армейские правила: “В армии логика не действует”, “Разум надо сдать при входе в армию”, “Мужчина должен отвыкнуить плакать”.

В турецкой армии 540.000 солдат. 40% всех военнослужащих были задействованы в вооруженных операциях против ПКК. В Турции нет закона об альтернативной воинской службе. И нет возрастного ограничения на прохождение службы. Если мужчине удалось избежать призыва, за ним будут охотиться работники военкоматов до 40 лет, и даже сверх этого возраста.

Пинар Селек цитирует новейшее социологическое исследование: о чем говорят мужчины в своих мужских кафе? Лидирующими оказались три темы: 1. деньги 2. секс 3. футбол. В среде посетителей таких кафе социологи обнаружили у взрослых мужчин не преодолённую фиксацию на постпубертетных образах властной мужественности, сильно отклоняющиеся в сторону радикальности от норматимвных. Чем выше уровень образования у мужчин, тем дальше их образы “Мужского” отклоняются в противоположную сторону: смягчаются и не содержат радикального исключения всего “Женского”.

После выступления самой Пинар Селек состоялась напряженная дискуссия с немецкими специалистами по изучению моделей маскулинности и мужских идентичностей. В основном вся дискуссия вращалась вокруг общностей и различий в формировании моделей турецкой и немецкой мужской идентичности.

На презентацию пришло столько народу, что примерно половину посадили в соседний зал с радиотрансляцией. Видимо, зацикленность немцев на турках всё же велика. Я задала Пинар Селек свои вопросы:
Генденрные стереотипы в разных социальных классах и слоях – как выглядит дифференциация по этому критерию?
Публичные дискурсы: О чём? Что в центре внимания? Какое место занимает гендерный дискурс?
В каком возрасте вступление в брак? В каком рождение первого ребёнка? Для обоих полов. Сколько раз в среднем рожает тур. женщина?

На последний вопрос она не смогла назвать конкретную статистику, и я тоже не нашла её в сети. Относительно первого сослалась на свою книжку, которую я пока не читала, она ведь только-только вышла в продажу. Но она сказала, что постаралась представить спектр ментальных образов мужского и женского структурировано, привязав их к определённому кругу носителей и проведя разграничения между разными типами гендерного сознания. Для неё важно было показать его неоднородность и изменчивость. А на второй вопрос она ответила, что термин гендерный дискурс ещё не очень укоренён в турецких СМИ и в обыденной речи. Что общество активно обсуждает положение женщины и вопросы эмансипации, однако скорее в других выражениях, чем в западном дискурсе. В Турции эта проблема тесно связана с исламом и это накладывает отпечаток на язык обсуждения.

Когда я вернусь из своего тура по конференциям (у меня три доклада на 12 дней), я постараюсь написать о другой выдающейся турчанке, без которой уже невозможно представить научную, медийную и юридическую среду в Германии – знаменитую писательницу и публицистку Неклу Келек. Запомнить имена обеих авторш легко: Пинар Селек – Некла Келек. На Неклу Келек в русском Интернете около тысячи ссылок. В немецком – 54.800. Её книги “Чужая невеста”, “Блудные сыновья” и “Горькосладкая родина” наложили отпечаток на профиль дискуссий об интерграции и исламе, которые велись в последние годы в Германии. Некла Келек – лауреат многочисленных премий, в числе которых премия Ханса и Софи Шолль (2005) и премия Хильдегард фон Бинген (2009). Она входит в состав организации Немецкая исламская конференция и является авторитетным экспертом по теме исламская культура в западном мире. В книге “Блудные сыновья” (2006) она тематизирует влияние ислама на нуклеарную семью. Книга написана в рамках более широкого исследовательского проекта по теме “Параллельные общества”. Некла Келек живёт и работает в Гамбурге. Для тех, кто читает по-немецки, рекомендую сайт http://de.qantara.de Он называется Диалог с миром Ислама, гендерная тематика представлена очень объёмно, в том числе есть много статей о Некле Келек.
Lissa

Куличи из немецких консервных банок

В Германии нет настоящих куличей. Таких, как моя бабушка пекла в немецких банках от консервов. Во время войны мой родной город Кропоткин оказался в оккупации, правда, не надолго, всего на три месяца. В конце концов немцы сломя голову бежали из города. Большинство из них были на самом деле румыны.
За короткое время оккупации немцы успели-таки разыскать и расстрелять немногих кропоткинских евреев, забетонировать дорогу на главной улице города и оставить беременными пару-тройку кропоткинских девушек. После панического бегства оккупантов беременных девушек земляки-победители долго гоняли голыми по улицам, гладкая дорога считалась большой удачей и военным трофеем, и в городе не осталось никого, кто мог бы скорбеть по убитым евреям.
Владельцы домов, где были расквартированы оккупанты, тоже поимели свои маленькие военные трофеи. Они были очень неравноценными. Кому-то достались немецкие шинели и запасы провианта, кому-то заботливо заготовленные немцами дрова, а кто-то, не столь удачливый, покопался в оставленном немцами мусоре, и там оказалось много полезных вещей.
В “турлучном” домике моей бабушки тоже жил немец, звали его Курт. Бабушка всегда отзывалась о нём с большим уважением. Курт был чистюлей, вежливым, всегда готовым помочь, а кроме того, он был убеждённым противником войны. По ночам он горько плакал, показывал моей бабушке фотографии своей жены и детей и шептал „Hitler kaputt“. Курт заведовал снабжением, он распределял среди солдат продовольствие, и после бегства немецкого воинства в нашем саду один угол был завален пустыми консервными банками разной величины. Педантичный Курт как раз собирался их вывезти за город, на свалку.
Хорошо, что он этого не сделал! Моя бабушка вычистила и вымыла эти банки и они стали в нашем хозяйстве формочками для выпекания куличей. Я отлично их помню. Они уже были несколько лет в употреблении, их стенки стали чёрными и маслянистыми, острые края обшлифовались, и было даже не заметно, что это бывшие консервные банки. Это были крепкие цилиндры разных размеров, в том числе и огромные, куда входило, наверно, до 5 кг мясных консервов. Но были и маленькие, которые удобно было держать моими детскими ручонками – наверно, они были из-под варенья или из-под паштетов.
Пасхальное тесто моя бабушка ставила за два дня до Пасхи в керамической бадье коричневого цвета размером с ведро. Бабушка жутко переживала, хорошо ли подходит тесто, свежие ли дрожжи, какая ей на этот раз попалась на базаре мука, удачно ли она смешала сливочное и растительное масло, надо ли уже сейчас месить тесто или подождать ещё час, поднимется ли тесто за ночь так, как надо. Когда она месила, это было священнодействие. Она плотно обвязывала голову белым платком, чтобы ни один волос не упал в бадью, а руки мыла как хирург перед операцией.
Куличи она пекла в пасхальную субботу. А до этого формы для куличей извлекались из какого-то угла в коридоре, рассортировывались после серьёзных размышлений, причём у бабушки в памяти было прочно сохранено, какая форма как печёт, пристаёт ли тесто, или наоборот, хорошо отходит, пригорает ли донышко, или всё пропекается равномерно. А я тем временем старалась осуществить мои собственные интересы, тихонько пододвигала вперёд маленькие формочки, попутно убеждая и упрашивая бабушку учесть потребности моего детского стола. Наконец, выбор был сделан, чёрный островок из отобранных форм отделялся от своих собратьев, бабушка чистила, промывала, смазывала маслом отобранный контингент и, составив банки вместе, покрывала их белым полотенцем. Затем тесто замешивалось в последний раз, из бадьи бабушка начинала вынимать куски теста и делать из них шары. Эти шары она клала на донышко форм. Я до сих пор вижу как живую эту картину: моя бабушка, сдвинув на кончик носа поломанные очки, осторожно опускает шарик теста внутрь чёрного цилиндра, не касаясь рукой его стенок.
После того, как формы были загружены, бабушка их переставляла: она распределяла их вдоль внешней стены нашей белёной печи, стена была тёплой, и это способствовало лучшему подъёму теста. Формы опять покрывались белым платком. А бабушка колдовала у печки: нагрелась ли она, разложен ли уголь на колосьях равномерным слоем, выдержит ли духовка в этом году тяжесть куличей? Духовка была вечной заботой моей бабушки. В полу духовки от старости образовались дырки, сквозь них можно было видеть огонь и угли в поддувале, расположенном под духовкой. Конечно, было бы лучше всего испечь все куличи сразу, в один заход. Моя бабушка всегда так и делала, в те времена, когда духовка ещё не прохудилась. На моей памяти дно духовки было вечно дырявым, а бабушка вечно взволнованной и в сомнениях, не сгорят ли её пасхальные куличи в ярком пламени, провалившись под собственной тяжестью в печь.
Слава Богу, что эта катастрофа нас миновала. Куличи должны были печься в духовке примерно 45 минут. Когда они истекали, бабушка доставала на пробу одну из формочек. Самый драматичный момент был извлечение кулича из цилиндра: выйдет ли он весь целиком, отлипнет ли тесто от стенок формы, или, не приведи Бог, кулич порвётся при своём рождении на свет? Особенно серьёзная опасность была связана с большими куличами. Они легче могли пристать к стенке, оказаться непропечёными, разорваться – и тогда все усилия были потрачены зря. Заплаканные соседки искали у моей бабушки утешения: “Тимохвеевна, ты глянь!!!” - и поведывали ей, как самые роскошные экземпляры их искусства порвались на части при вынимании из форм. Эти части они предъявляли как вещественные доказательства, и моя бабушка всегда говорила одно и то же: “Да, жаль, конечно, зато тесто-то какое удачное!” Но это она констатировала только взглядом, ибо за день до Пасхи надо было строго поститься. Есть куличи было разрешено только на следующий день.
Наши чудесные немецкие формочки были для соседей предмет зависти и восхищения. Никто не мог испечь такие прекрасные куличи, как моя бабушка. Они у неё получались высокие, стройные, тесто было лёгким и воздушным, а сверху образовывался купол – в общем, выходила безупречная фаллическая скульптура. Этот купол мы обмазывали взбитым белком и посыпали маленькими, разноцветно крашеными зёрнышками. В своих линейчатых школьных тетрадках я постоянно рисовала стол с разноцветными куличами, что вызывало возмущение нашей атеистической учительницы.
Когда я отправляла мою 80-летнюю бабушку из нашей хижины в Кропоткине против её воли на Крайний Север, к маме, формы для куличей лежали, как всегда, в углу коридора, запылённые, давно уже не используемые, но всё ещё крепкие и готовые к работе. Дело было в 1975 году. Уже и не помню, отдала ли я их соседям, или новые владельцы нашего домика отвезли их, наконец, на свалку, спустя 30 лет после войны?
  • Current Music
    Белой акации гроздья душистые...
  • Tags
Erste

Хайбах: список погибших

В Берлине находится сейчас писатель Михаил Шишкин. Два года назад подруга привезла мне из Москвы в подарок его книгу «Венерин волос». На яркой обложке стояло: «ПРЕМИЯ НАЦИОНАЛЬНЫЙ БЕСТСЕЛЛЕР-2005». Я опасливо покосилась на эту надпись и перевернула томик, чтобы почитать то, что обычно публикуют на обложке сзади. Узнала, что последние 10 лет автор живёт в Швейцарии, а его роман «Взятие Измаила» получил в 1999 г. Букеровскую премию. Меня эти факты ободрили и я погрузилась в стихию текста. Надо сказать, что незадолго до того мне уже дарили один «Национальный бестселлер», после которого я решила, что худшей рекомендации на современном книжном рынке не может быть.
Текст мне понравился с первых же строк. Я не отрываясь прочитала страниц сто — процесс шёл не быстро. Приходилось частенько возвращаться назад, к уже прочитанному, ибо наращивание контекстов по ходу романа постоянно прибавляло новые перспективы для уже известного. Потом я надолго уехала в Канаду, так и не дочитав до конца.
Сейчас, благодаря материализации автора в Берлине и личному знакомству, я навёрстываю упущенное. Наррация в романе представляет собой, на мой скромный взгляд, самый яркий пример текста, который «сам себя пишет», хотя, вопреки другой расхожей формуле, до «смерти автора» дело не доходит. Напротив, во всём «теле» романа он активно присутствует, не давая читателю о себе забыть: вот он — молодой учитель, а вот он же «толмач» (переводчик) в той точке пространства и времени, где фокусируется сама История как метанаррация: в Цюрихском ведомстве по приёму беженцев. Через него, как сквозь трансформаторную будку, проходит под высоким напряжением поток человеческих трагедий всех времён и народов. Тут только успевай записывай, протоколируй, фильтруй, обобщай, прибавляй своё стилистическое и философское Я — и можешь ежеквартально издавать бестселлеры, пока типография не сломается...
О стиле и смыслах, с которыми работает Автор, я бы хотела написать гораздо больше, чем допускает формат ЖЖ. Но сейчас речь пойдёт не о нём. Т.е., не в первую очередь о нём. Я только сделала это небольшое информационное введение, чтобы объяснить конкретный поворот сюжета, который сейчас последует. Роман «Венерин волос», в числе прочего, представляет собой коллаж из разнородных жанров и материалов: цитат, протоколов допросов, придуманных автором дневников, его собственных автобиографических экскурсов в разные пласты времени — и всё это плавно переходит из документальности в фикшн, из условной романной реальности в романные же фантазмы и проекции. В романе есть сюжеты, связанные с Чечнёй. Беженцы и журналисты, с которыми автор сталкивался по работе, привозили с собой уникальные документальные материалы. В числе прочего у автора в руках оказались списки людей, погибших от рук НКВД в ауле Хайбах. 23 февраля была очередная скорбная годовщина этой трагедии. В комментах к публикациям юзеров shusharin и timur_aliev, как и следовало ожидать, появилось множество выступлений с проклятиями в адрес жертв, хозяев ЖЖ и всех тех, кто считает, что Другие — тоже люди. Патриоты, выпадая из собственных штанов, кричали, что вся история с Хайбахом — это фальшивка. Я там скромно вставила в уголочке, что эту историю я знаю ещё с конца 60-х — начала 70-х годов, причём из двух источников: от не особо разговорчивых однокурсников-чеченцев и от преподавателя, который в ОФИЦИАЛЬНОМ КУРСЕ ЛЕКЦИЙ «История народов СССР» на истфаке МГУ рассказывал студентам об этом событии. В публицистике конца 80-х Хайбах был вновь тематизирован, списки погибших обнародовали. Но у меня нет с собой в Берлине этих публикаций. Сослаться не на что. А в романе Михаила Шишкина, где документальное и литературное стоят рядом, я вновь увидела эти списки. Заметьте: в рамках признанного, отмеченного одной из высших литературных премий романа. Если кто-то из читателей моего ЖЖ опять завопит: Фейк! - на здоровье. Древние говорили: «Кого Бог хочет покарать, того он лишает разума». Есть такая категория людей, для которых Протоколы Сионских мудрецов — это подлинник, а списки жертв НКВД — это всегда и при всех условиях фейк. Ибо не было эпохи террора, была «эпоха развёрнутого строительства коммунизма». Есть и такие, кто будет тут писать: «Это звери. Мало их убивали». Такие типажи — самое страшное и неистребимое последствие сталинизма. Историк и философ Михаил Гефтер сформулировал это в заголовке статьи «Сталин умер вчера». М. Гефтер так и не узнал, что 20 лет спустя Сталин опять будет «Имя России». С чем я её и поздравляю.
Я публикую здесь отрывок литературного контекста, к которому примыкает документальная часть, а именно, сам список. Текст романа «Венерин волос» есть в сети: http://magazines.russ.ru/znamia/2005/5/sh22.html
В печатном варианте: Михаил Шишкин. Венерин волос. М., Вагриус, 2006. С. 289-292.
__________________________________________________________________

В других селениях арестовывали только мужчин, а женщинам велели паковать вещи и быть готовыми вместе с детьми на следующий день покинуть дома. По домам ходили русские солдаты и помогали растерявшимся матерям собирать вещи, говорили, чтобы брали теплую одежду и продукты, а не патефоны или ковры, помогали снести в грузовик вещи.
Во второй половине того дня выпал обильный снег, и возникли затруднения с отправкой людей, особенно в горных районах. Перевозили на грузовиках-студебеккерах, которые прибыли из Америки через Иран по лендлизу. Машины стояли с включенными двигателями, с зажженными фарами, высвечивая валивший снег. Издалека было видно зарево — мощные фары десятков грузовиков.
Жители аула Хайбах отказались исполнять приказание покинуть свои дома. “Лучше мы все умрем!” — кричали старухи и взывали к Богу не допустить несправедливости и забрать их скорее, чтобы не дать им умереть на чужой земле, а быть похороненными на земле своих предков. В Хайбах из окрестных аулов согнали всех, кто не мог или не хотел добровольно уезжать — больных, стариков, кого поймали на дорогах, кто пас скот, кто прятался. Людей собирали в колхозной конюшне. Сквозь щели дул ледяной ветер и пронизывал до костей. Солдатам приказали обложить длинный сарай сеном, чтобы людям внутри не было холодно — так говорили замерзавшим в конюшне. Потом мунтянский воевода по фамилии Гвешиани приказал запереть ворота и сжечь сарай.
Шел мокрый крупный снег, солдаты бегали по грязи и пытались поджечь отсыревшую солому. Один шофер плеснул бензином из канистры. Солома вспыхнула. Быстро поднялся огромный костер до неба.
Внутри началась паника. Под натиском обезумевших людей двери рухнули. Бегущие впереди падали, заграждая путь напиравшим сзади. По выбегавшим стали стрелять из автоматов. Чтобы быстрее все кончилось, солдаты забросали кричавших через окна гранатами.
Мунтянский воевода послал в Москву списки сожженных. Вот эти имена, но их можно не читать. Просто перелистнуть страницу.
Гаев Тута, 110 лет;
Гаева Сарий, его жена, 100 лет;
Гаев Хату, его брат, 108 лет;
Гаева Марем, его жена, 90 лет;
Гаев Алаудди, сын Хату, 45 лет;
Гаева Хеса, жена Алаудди, 30 лет;
Гаев Хасабек его брат, 50 лет;
Гаевы Хасан и Хусейн, дети Хесы, близнецы, родившиеся накануне;
Газоев Гезамахма, 58 лет;
его жена Зано, 55 лет;
сын Мохдан, 17 лет;
сын Бердан, 15 лет;
сын Махмад, 13 лет;
сын Бердаш, 12 лет;
дочь Жарадат, 14 лет;
дочь Тайхан, 3 года;
Дули Гелагаева, 48 лет;
ее сын Сосмад, 19 лет;
другой сын Абуезид, 15 лет;
третий сын Гирмаха, 13 лет;
четвертый сын Мовлади, 9 лет;
дочь Зайнад, 14 лет;
вторая дочь Сахара, 10 лет;
Пакант Ибрагимова, 50 лет;
ее сын Аднан, 20 лет;
дочь Петимат, 20 лет;
Минегаз Чибиргова, 81 год;
ее невестка Залимат, 35 лет;
сын Залимат Абдулмажед, 8 лет;
дочь Лайла, 7 лет;
дочь Марем, 5 лет;
Кавалбек Газалбеков, 14 лет;
Зано Дагаева, 90 лет;
Керим Амагов, 70 лет;
Муса Амагов, 8 лет, из Чармаха;
Дата Бакиева, 24 года;
Маций Хабилаева, 80 лет;
врач Гириха Гаирбеков, 50 лет;
Петимат Гарибекова, его жена, 45 лет;
Аднан Гаирбеков, их сын, 10 лет;
Медина Гаирбекова, их дочь, 5 лет;
Зурипат Берсанукаева, 55 лет;
ее дочь Ханпат Берсанукаева, 19 лет;
вторая дочь Бакуо, 17 лет;
третья дочь Балуза, 14 лет;
четвертая дочь Байсари, 9 лет;
пятая дочь Базука, 7 лет;
сын Мохмад-Ханип, 11 лет;
семья Абухажа Батукаева:
его мать Хаби, 60 лет;

его жена Пайлах, 30 лет;
его сын Абуезид, 12 лет;
его дочь Асма, 7 лет;
вторая дочь Гашта, 5 лет;
третья дочь Сацита, 3 года;
новорожденная дочь Тоита;
семья Косума Алтимирова:
дочь Залуба, 16 лет;
сын Ахмад, 14 лет;
второй сын Махмад, 12 лет;
семья Кайхара Алтимирова:
дочь Товсари, 16 лет;
сын Абдурахман, 14 лет;
сын Муций, 12 лет;
Хож-Ахмад Эльтаев, 15 лет;
Сайдат-Ахмад Эльтаев, 13 лет;
Также погибла, — продолжает свой рассказ Ксенофонт, — Алимходжаева Пайлаха. Не знаю, сколько ей было лет, ее тоже убили в Хайбахе. Ее труп, когда ушли солдаты, местные жители, спасшиеся в горах, опознали по несгоревшей косе. Эту косу хранила все эти годы ее сестра. Она и теперь где-то лежит, та коса.
Снегопад перекрыл дороги в горах, и до отдаленного аула в Галанчожском районе, последнем перед перевалом, солдаты добирались по засыпанной снегом тропе с проводником из местного партактива. Солдаты боялись не выполнить приказа в срок и торопились. Они увели мужчин, а оставшимся жителям приказали готовиться к выселению, сказав, что вернутся, как только позволит погода. Мужчин вели гуськом по узкой тропе над пропастью. Один чеченец вдруг обнял идущего рядом солдата и бросился с ним вниз. Так стали поступать и другие пленники. Солдаты открыли огонь. Все мужчины аула погибли.
То, что произошло в ущелье, видели мальчишки и, вернувшись домой, рассказали, как погибли их отцы. Старики собрались и стали решать, что им делать. Тогда самый старый из них встал и начал кружиться в древней пляске смерти, которую плясали его деды и прадеды. И тогда в круг вошли и стали плясать все старики, и старухи, и женщины, и дети аула. Все они клялись умереть, но не сдаваться русским. Потом старейшины решили, что сражаться они не могут — у них нет ни оружия, ни сил. Но и ждать, когда за ними придут и уведут их с земли предков, они не будут. Все оставшиеся жители аула собрались, взяв только самое необходимое, и пошли вверх, в горы, на перевал.
Идти по глубокому снегу было трудно, ветер сбивал с ног. Женщины несли маленьких детей и прижимали их к себе, чтобы не замерзли. До перевала добрались не все: люди, обессилев, садились в снег и замерзали.