?

Log in

Лариса Лисюткина's Journal
 
[Most Recent Entries] [Calendar View] [Friends]

Below are the 20 most recent journal entries recorded in Лариса Лисюткина's LiveJournal:

[ << Previous 20 ]
Tuesday, April 25th, 2017
11:48 pm
УМНЫЕ УМОЛКАЮТ ПЕРВЫМИ
Осенью прошлого года я получила в подарок книгу от автора, которого раньше не знала: Владимир Сотников. Улыбка Эммы. Роман. Серия «Мастера современной прозы». Изд. Э. 2016. 250 с.
После первого прочтения потребовался перерыв — потом читала второй раз. По третьему кругу перечитывала отдельные эпизоды.
Незадолго до этого я была на конференции в Берлинском центре литературных исследований (Zentrum für Literatur- und Kulturforschung Berlin, ZfK), где в одном из докладов автор анализировал первые фразы популярных немецких романов. По мере их озвучивания (подборка из двух сотен книг) весь зал буквально полёг от хохота. Понятно, что первая фраза - то же самое, что музыкальный ключ для партитуры, она задаёт тон всему остальному тексту.
Роман В. Сотникова начинается фразой: «Бог видит не всё». Это сильное заявление. Оно полемично к поговорке «Бог правду видит, да нескоро скажет». Вторая фраза звучит не менее афористично: «Помню свою детскую жалость от того, что заметил: умные умолкают первыми». Такое начало настраивает на медленное чтение.
Обе части романа можно было бы озаглавить «Отец» и «Сын». Первая разделена на 20 глав, каждая предварена коротким концепт-резюме. Во второй части текст сплошной, переход к новой теме отмечен только двойным интервалом.
По жанру «Улыбка Эммы» - роман-сага, повествование о двух поколениях одной семьи, родом из деревни. Об их выживании в войнах и в терроре, о невозможности убить в человеке его нравственность и его стремление жить в согласии с самим собой и с окружающим миром. О неотвратимой судьбе и о свободе воли. О преемственности между отцом и сыном, об их мистической связи, об их общем «Я». Их идентичность метафорически воспроизводит евангельское единство Отца и Сына. Есть и стилистическая, языковая близость между Новым Заветом и романом: это сочетание драматизма, простоты и исключительной правдивости. Похожий стиль присущ, помимо Священного писания, ранним литературным памятникам античности и исландским сагам.
Загадочная неуязвимость отца от всех репрессий, от которых после революции массово гибли советские крестьяне, и от опасностей, уносивших жизни миллионов солдат на фронтах 2-й мировой войны — это магический реализм, включённый в ткань реалистического повествования. Он отсылает к выживанию рода, коллективного тела нации, даже когда миллионами гибнут отдельные личности.
Выживание народа в революциях и войнах — одна из сквозных тем романа. Вторая осевая тема — духовная и социальная трансгрессия героев: от деревенских тружеников, привязанных к земле и к селу, в сферу творчества, а через творчество к статусу «граждан мира». Нет, они не становятся эмигрантами, они становятся потребителями и производителями общемировой культуры. Дедушка героя — крестьянин, отец - сельский учитель, а сын, став по призванию и по семейной традиции учителем, понимает общечеловеческую ценность невысказанного семейного опыта и видит свою миссию в том, чтобы продолжить речь отца, который всегда «умолкал первым». Став писателем, сын превращает свой рассказ об отце и о своей семье в литературный текст, придав ему таким образом общечеловеческую значимость: он вливается в общемировую культуру. Этим автор выполняет молчаливый обет, данный отцу: говорить за него, от его имени, от первого лица, ибо он воспринимает себя и своего отца как одну личность. Обе части романа написаны в «я»-форме. Но в первой части это «я» отца, а во второй — сына. При этом реальным рассказчиком в обеих частях выступает сын.
В романе есть третья линия - любви и счастья, от неё идёт заглавие: «Улыбка Эммы».
Эмма… Это имя перекликается с Джеммой, героиней тургеневской повести «Вешние воды». Да и действие происходит в Австрии. Почти как у Тургенева, герой которого встречает свою Джемму в Германии. Обе юные героини воплощают собой романтический идеал: красоту, женственность, трогательную искренность. Эмма — дочь профессора музыки, у неё с её отцом такая же гармония, как и у автора романа с его. Иногда отец и дочь тихонько играют на рояле в четыре руки. Герой влюбляется в Эммму со всей силой своей молодости и воображения. Ему кажется, что улыбку Эммы он раньше видел на небесах, в разрывах между облаками, пронизанными лучами света. Эта улыбка как Святой дух, который веет над Отцом и Сыном. Небесная улыбка сопровождает по жизни и сына. Он, будучи студентом, возвращался домой из сибирской экспедиции. В аэропорту, где ему пришлось переночевать, он утром видит обращённую к нему улыбку ребёнка, которая впоследствии кажется ему знаком божественной любви и спасения. В книге несколько раз разъясняется слово веение, которым отец и сын называют присутсвие в их жизни необъяснимого, мистического, охраняющего и исцеляющего небесного начала. Возможно, это православная софийность: «София - Душа Миpа, создательница коллективных душ наций и человечества, начало собоpности и Цеpкви Хpистовой».
Молчаливое счастье отца с Эммой было недолгим. Эмма гибнет - её убивает пьяный капитан НКВД.
Когда-то в детстве отец уже пережил тяжелейшую травму, из-за неё он надолго потерял способность говорить. Немногословность, о которой так сокрушался потом его сын, была последствием этой неизжитой травмы: спасаясь от раскулачивания, семья отца бежала из родного села в неизвестность от людей с винтовками и с красными звёздами на папахах. В дороге мальчик видит страшное: конвоир-красноармеец, сопровождающий обоз со своими раскулаченными земляками, выхватил из рук матери плачущую маленькую девочку, швырнул её на землю и проткнул штыком, «чтоб не мучалась».
Когда погибла Эмма, для отца схлопнулся мир. Он не видит смысла в дальнейшей жизни: убийство Эммы убило в нём самом способность любить, верить и радоваться жизни. Бог умер?
Бог и вера — это четвёртая сквозная тема романа. Она возникает уже в его первой фразе, и далее во всех узловых эпизодах. Для отца и сына, для их близких вера была как та ленточка, которая много лет болталась за окном в детской комнате отца, а в трагических ситуациях, когда жизнь висела на волоске, она всплывала в его памяти и обретала смысл: мысленно хватаясь за неё, отец вытаскивал себя из пропасти, из воронки, в которую его затягивали силы зла, из лабиринтов отчаяния и одиночества. У обоих героев романа своя философия веры. Их вера внеконфессиональна, это личное переживание, в неабстрактном, ситуативно-конкретном облике, она непосредственно связана с кризисами, через которые проходят герои.
Самое тяжёлое, что выпадает на их долю — это жить с осознанием победившего зла. Зло выдаёт себя за добро, ложь за правду, рабство за свободу. Зло воплощено в беспредельном зверстве этих красноармейцев со звёздами, офицеров НКВД, в пьяном кураже убивающих детей и женщин, в изгнаниях, насилии и лжи. Трагизм отца и сына в том, что они чётко видят грань, которая разделяет добро и зло, ложь и правду. Они органично, на физиологическом уровне не способны на компромиссы со злом. Но злу всегда нужны в заложники праведники.
Искушение злом — ещё одна сквозная тема в судьбах героев. Её прообраз — в Евангелии от Матфея: «...берёт Его диавол на весьма высокую гору, и показывает Ему все царства мира и славу их, И говорит Ему: всё это дам тебе, если падши поклонишься мне». Через такое искушение проходят отец с сыном, и даже отец отца: их всех, в трёх поколениях, суля блага и выгоды, пытались завербовать для службы в НКВД/КГБ. Вернувшемуся с войны отцу приходится из-за этого вместе с родителями бежать из дома второй раз, и опять начинать жизнь с нуля на новом месте. Сыну бежать некуда — зло само неотступно бежит за ним по пятам. За то, чтобы стряхнуть с себя это зло, и отцу, и сыну приходится платить высокую цену. Эпизод с искушением сына — кульминация нравственного сопротивления злу его семьи. Сцена его «отсекания» себя от власти «особистов» может быть прочитана как цитата из русской классики (Лев Толстой. Отец Сергий).
В послевоенном мире отец вновь встречается с родителями и создаёт свою семью. Он становится сельским учителем, и у него рождаются дети. Его взрослый сын, в «я»-форме рассказавший в первой части романа об отце, во второй его части рассказывает уже о себе самом, тоже от первого лица. Начальная сцена второй части происходит в Иерусалиме. Это ретроспекция: в «вечном городе» сын искал поддержки свыше, чтобы реализовать свой замысел, а вернее, свой долг: создать книгу об отце, в которой он будет говорить его голосом и от его имени. «Господи, помоги сказать» - записку с этой просьбой он помещает в трещину Стены Плача. Иерусалимский эпизод возвращает читателя к началу романа, к его первой фразе: «Бог видит не всё». То есть сын предназначает свою книгу для Бога, чтобы Он узнал о том, что пережил его отец и он сам.
В начале второй части важно «описание писательства», хотя автор считает, что этого делать нельзя. Но и избежать невозможно. Феноменология литературного творчества — одна из великих тем мировой литературы: каким образом устная речь, опыт памяти и познающего сознания перерабатываются в литературный текст? Как из коллективного тела нации выделяется индивидуальность? Когда кончается детство и как происходит взросление? Эти философско-психологические вопросы не превращают художественный текст в научное эссе. Они - часть литературного нарратива, они вплетены в описание внутренней жизни и личностного развития героев. Тут тщательно реконструированы детские и подростковые переживания трагичности человеческого существования: необратимость времени, избирательность и непостоянство памяти, нехватка языка для описания своей внутренней жизни, «юношеская пропасть одиночества», страх смерти (эпизод с ночным вороном), влюблённость. Всё это - «в поисках утраченного времени», которое сын хочет вернуть в своё повествование
Жизненный путь советского послевоенного поколения не был прерван войной, как это случилось с их родителями. Сын осознаёт, что он, хоть и идентичен отцу, и у них с ним общее «Я», но в то же время он — Другой: «Мне было стыдно, что хочу быть другим, но я чувствовал, что это необходимо… А иногда я, наоборот, боялся своей новизны...». Эта «новизна» сына, старающегося быть alter ego своего отца, проявляется в том, что ему мало окончить пединститут и стать учителем — как отец. В нём живёт беспокойный дух творческой личности, он расширяет свой мир, перебравшись из села в Питер, и там, в другом мире и среди других людей, становится писателем.
Но писатель, вообще любой художник, по определению отщепенец: он «отщепляется» от коллективного народного тела, он рефлексирует по поводу этого тела со стороны. От этого сыну-писателю стыдно превращать отца в объект своего писательства, но «это необходимо», ибо как иначе он смог бы исполнить данный отцу обет и вернуть ему язык, речь, самого себя в конечном счёте.
Сын воплощает свой проект в жизнь, книга написана, отец её прочёл. Сын знает, что отцу не понравится фраза «Бог видит не всё», и он завершает свой роман словами: «Теперь Бог видит всё».
Роман «Улыбка Эммы» труден для анализа и рецензирования. Он настолько насыщен саморефлексией, что у рецензента мало шансов выйти на метауровень по отношению к рецензируемому материалу. Всё, что можно сказать в отношении текста, уже содержится в нём самом. Поэтому в заключение я скажу о читателе. Те люди из села, среди которых начинался жизненный путь автора, смогут прочитать роман, узнать в нём самих себя и оценить правдивость и эмпатию автора, не вникая в философские тонкости. Тот читатель, который причастен к философско-нравственному, эстетическому и политическому слою повествования, будет ожидать от автора более однозначной идентификации с ныне существующими политическими фронтами и лагерями в расколотом российском обществе. Однако с этим расколом роман никак конкретно не пересекается. Он последовательно остаётся на дистанции к «злобе дня», потому что его установка как раз и состоит в том, чтобы найти образ жизни вне любого зла.
10:52 pm
Израильские школьники- лоботрясы
Израильские школьники- лоботрясы, учиться не хотели, и, сидя на задней парте, придумали игру, которую назвали WAZE- и вот что из этого получилось.
Waze - это бесплатный социальный навигатор, позволяющий отслеживать ситуацию на дорогах в режиме реального времени и прокладывать оптимальные маршруты. Waze был создан в 2007 году как социальный сервис и называл себя социальной сетью для водителей.
А поздней осенью 2012 г, (тогда, когда весь мир готовился к концу света, обещанного Ностардамусом), Apple сделала предложение о покупке Waze за 500 млн.$
Даже для такой развитой экосистемы как израильская - сделка с Apple была страшно крутой. Тем более, Apple только что позорно запустила сервис собственных карт, за что Куку пришлось публично извиняться перед потребителями. Так вот Apple сделала предложение Waze и весь рынок замер в ожидании.
Ребята из Waze подумали - и вежливо отказали. Причиной отказа послужила низкая оценка стоимости компании. Для того, чтобы отказать Apple - нужно иметь courage. Спустя несколько месяцев о покупке Waze обьявил Facebook. Сумма сделки составляла 1 млрд. а одним из условий Facebook был переезд команды в калифорнийский офис.
Ребята из Waze подумали - и вежливо отказали. Причиной отказа, на этот раз, стало нежелание фаундеров и разработчиков переезжать в чужую Калифорнию из родного Израиля.
В итоге, спустя еще один месяц, Waze был куплен Google, который предложил компании 1,3 млрд. и согласился со всеми условиями, включая требование сохранить R&D офис в Израиле. 300 млн., полученные сверх ожидаемой суммы, фаундеры Waze распределили между сотрудниками - пропорционально их вкладу в успех компании.
Вот так в один день все разработчики Waze стали миллионерами.
В феврале 2013, аппликация Waze была признана лучшим мобильным приложением на Mobile World Congress 2013 в Барселоне. За победу в этой номинации также боролись Dropbox, Flipboard, Sky Sports F1 и Square.
А летом 2014 года, во время войны в Газе (операция “Нерушимая скала”), значительная часть сотрудников Waze включая всех миллионеров ушла защищать свою страну с оружием в руках.
Вот такая история.
Компания была создана в Израиле в 2008 году Ури Левином (Uri Levine), инженером-программистом Эхудом Шабтаем (Ehud Shabtai) и Амиром Шейнаром (Shinar). Исходное название компании — Linqmap.
3:04 pm
Я — Популярный блогер! А кто ты в ЖЖ?
Удивительно, я уже лет 7 как ничего не пишу в ЖЖ, только иногда делаю перепосты своих постов из ФБ, чтобы мне не удалили здесь аккаунт. И я всё ещё популярный блогер?
Не может быть!





#mylivejournal #lj18 #жж18 #деньрождения

Thursday, February 23rd, 2017
3:23 pm
По поводу предыдущего поста:
Под Сталинградом во время войны у моей бабушки пропал без вести сын Митя. Он был выпускник Камышинского танкового училища, старший лейтенант, единственный мужчина в нашей семье, состоявшей из пяти женщин.
Всю оставшуюся жизнь моя бабушка прожила с уверенностью, что Митя жив, что он обгорел в танке и теперь без рук без ног, без помощи и без любви своих близких коротает дни в закрытых интернатах для "самоваров" - так называли безруких-безногих инвалидов войны.
Бабушке долго не платили пенсию за погибшего сына, требовалось доказательство, что он погиб, а не перешёл на сторону врага. Как технически было возможно человеку во время боя выйти из танка и перейти на другую сторону под ливнем из свинца, и кому он там должен был сказать, что вот я, пришёл сдаваться, если там были две танковые роты, пытавшиеся взаимно уничтожить друг друга - на эти вопросы моей бабушке никто не отвечал. Её письма игнорировали, и после войны мы с ней едва не умерли от голода, нас спасли соседи и местные врачи, оставив на полгода в больнице. И вот сегодня я прочитала в этом отчёте (см. предыдущий пост), что оказывается останки погибших солдат просто перерабатывали на удобрение...
Моей бабушке с большим опозданием стали платить пенсию, но не за старшего лейтенанта Дмитрия Никитича Кузенко, а за младшего сержанта. "Экономика должна быть экономной", говорили в СССР. В 2002 году в Волгоградском архиве советской армии обнаружилось личное дело моего погибшего дяди Мити. В момент гибели ему было 18 лет.
3:14 pm
Павшие. Пропавшие.
http://kubplazdarm.tuapse.ru/bratskie-mogily/item/150-pavshie-propavshie.html



Я не претендую на сенсационные сведения. Не хочу обвинять, разоблачать, бичевать, призывать к ответу. Сведения и информация, которые я изложу, направлены исключительно на то, чтобы те, кто ищет своих родных, пропавших без вести в войну, убитых, похороненных, имели представление, узнали правду. Пусть неприглядную, пусть порой жестокую, но – правду. В основном, речь пойдет о Туапсинском районе, но общая ситуация мало чем отличается от всей Кубани, от всей России.

Мы уже давно работаем с обращениями граждан. В основном в них, звучит один и тот же главный для каждой семьи, каждого человека вопрос – где похоронен наш солдат, помогите найти место захоронения. И в этом вопросе, наиболее компетентны мы. Поисковики на местах. Так уж сложилось. Государству то, это не особо и нужно.

Военные комиссариаты могут дать лишь информацию по именам на воинских захоронениях, стоящих на государственном учете. Местные администрации, в лучшем случае – ту же самую. В последний десяток лет в интернете стали доступны документы ОБД «Мемориал», базы данных «Подвиг народа» и «Память народа». Основной источник информации в них – это списки безвозвратных потерь, награждения. Трудно переоценить эти документы, содержащие в себе миллионы имен и судеб тех, кто сгинул на войне. Но надо знать, что далеко не все опубликовано, очень много сведений еще несет на себе гриф «секретно», или не оцифровано. Кроме того, нужно обладать опытом, чтобы работать с этими документами, правильно оценивать информацию, содержащуюся в них.

И тут я подхожу к главной графе в списках безвозвратных потерь – «где похоронен». Иногда там три слова – «пропал без вести», иногда – дополнительная информация – «пропал без вести на высоте…», довольно часто вполне конкретные сведения – «убит, похоронен на высоте…». Последняя, попадает в карточку ОБД, указывается как первичное место захоронения.
Списки безвозвратных потерь по частям составлялись людьми. Командирами и их заместителями. Порой безответственно, порой неграмотно, в условиях тяжких боев и отступлений, военной неразберихи. Зачастую, они утрачены, или не составлялись вообще. Хотя был строжайший приказ, указывать места гибели и захоронения солдат и офицеров. Вот и писали, практически, все, что попало. Очень редко графа «где похоронен» несет в себе действительную, соответствующую реальности информацию. Работая с такими списками, порой просто поражаешься тому, что в них указано. К примеру, в списках безвозвратных потерь по четвертому батальону сгинувшей почти полностью под Туапсе 9-й стрелковой бригады, в графе «где похоронен», указано – «Туапсинский район, юго-восточнее Туапсе». Составлял ли списки человек безответственный, либо просто не знавший географию? Я не знаю. Все боевые действия велись севернее и северо-восточнее Туапсе, а юго-восточнее – просто Черное море…

В списках потерь за октябрь 1942 года по 119-й стрелковой бригаде – всего с два десятка имен. Хотя по докладу в штаб 18-й армии, только за период 13-15 октября, бригада потеряла убитыми и пропавшими без вести около 2500 человек! Таких примеров из списков, к сожалению, очень много.

Тем не менее, человек, который ищет своего солдата, получивший информацию из списка безвозвратных потерь, допустим, «похоронен на высоте 388,3», обращается к нам, с просьбой установить место захоронения. Найти ту самую, затерянную в дебрях гор, братскую могилу, где кроме его солдата, согласно спискам, лежат еще с два десятка бойцов. Чтобы преклонить колени, чтобы это место знали и помнили внуки и правнуки.

Мы собираем все, что можно. Те же списки, сопоставляем информацию из боевых донесений, анализируем схемы боевых действий, полученные нами в архивах, оцениваем чудом сохранившиеся воспоминания ветеранов. По крупицам восстанавливаем события, и довольно часто мы можем ответить обратившемуся, что да, ваш солдат воевал и погиб именно там, в эти дни, на этой высоте, или у этого поселка. Но мы не можем найти место захоронения, найти ту самую братскую могилу, которую представляют себе люди. Не потому, что мы не компетентны или не хотим. А потому, что ее нет. И в подавляющем большинстве случаев – никогда не было.

В период страшных боев на Кубани, отступления 1942-го и наступления 1943-го павшие солдаты не хоронились. Вообще. За очень редкими исключениями. Одиночные могилы – это офицеры, те, кого не похоронить просто было не возможно. Групповые – это как правило, просто санитарные сбросы. В воронки да траншеи. И то – в лучшем случае. Большинство убитых, не говоря уже о пропавших без вести, просто оставались лежать на полях боев. Если они мешали немцам, то их санитарные команды, очень редко закапывали наших солдат, чаще – просто сбрасывали в лощину или овраг. Я находил такие сведения, среди немецких документов. Наши же, зимой таких называли «подснежниками», летом – «огурцами». Потому, что через пару дней на жаре, тела сильно раздувались. И обходили стороной. Это не цинизм. Это правда войны. Соседство смерти было привычным, а хоронить не было никакой возможности. Надо было думать о живых, и выживать, и воевать. И только на это хватало человеческих сил. Нельзя осуждать солдат и командиров, команды, ответственные за захоронения. Да и похоронных команд, как таковых, практически не было. В ротах – четверть личного состава. Голод и холод осени, каменная, перевитая корнями земля. Отсутствие лопат, которых не хватало, чтобы выдолбить в горной земле окоп. Не то, чтобы отрыть могилу. И оставались забытые солдаты лежать по склонам и полянам. По сей день мы поднимаем таких – «верховых». Лишь слегка засыпанных перегнившей за десятки лет листвой, а дожди вымывают на свет божий пожелтевшие солдатские косточки.

Иногда, в тылах частей, действительно делались захоронения. Кроме информации в списках безвозвратных потерь, к ним прикреплялись схемы захоронений с привязкой к местности, составленных ответственными офицерами. С фамилиями, датами. Но во многих случаях, и эти фамилии, эти бойцы пропали навсегда. Как такое могло произойти, я расскажу ниже.

По самым скромным данным, в горах под Туапсе, погибло и пропало без вести около 100 000 солдат и офицеров Красной армии. Если сложить все цифры официально похороненных и перезахороненных бойцов в мемориалах Туапсинского района, их наберется всего то около десятка тысяч. Возникает очевидный вопрос – а где остальные? Где похоронены, куда делись?

Я беседовал со старожилами сел и хуторов, очевидцами, глубокими стариками, которые в войну еще были детьми. С разными поколениями поисковиков, просто со сведущими людьми. Не возможно в рамках одной статьи, рассказать все то, что мне удалось услышать и записать. К примеру, на мой вопрос – а известны ли вам забытые захоронения русских солдат, старики сел и хуторов отвечали практически одинаково: «Немецкие, да, знаем, кресты были. Да они уже раскопаны все. А наших – нет, не знаем, не видели». В этих ответах была правда, но было и то, о чем люди не хотят вспоминать, и говорить по сей день.

Один из стариков хутора Островская Щель: «да еще в 1944-ом, как южный ветер с перевала подует – так дышать не возможно было. Мертвечина… Да и северный тоже. С Каратянского-то хребта…». Бои в том районе закончились зимой 1942 года. Десятки тысяч солдат лежали брошенными в горах, в шаговой доступности от сел, хуторов, колхозов.

Но и тогда, когда война откатилась уже далеко, этих солдат хоронить было не кому. В селах оставались лишь женщины, старики, дети. А первейшей задачей было восстанавливать хозяйство, работать на фронт. Весной 43-го, председатели колхозов, по распоряжению от военных, иногда выделяли подводы и лошадей, с «похоронными командами» - детьми и стариками. Но что они могли сделать? Да еще с тем, что осталось от солдат, пролежавших в лесу с осени? По свидетельствам стариков – тех, что поближе, обвязывали колючей проволокой, волокли к ближайшим ямам или воронкам, а часто, просто складывали в промоины да ручьи, чтобы унесло талыми водами да паводками…

Шла война. Страна нуждалась во всем. Так же было и в послевоенные годы. Кроме того, в конце 50-х, после войны, уже гуляли по наркомату обороны и местным военкоматам приказы, что останки павших, того, надо бы убрать. И в этом было меньше человеческого отношения к погибшим. Больше того, что надо было скрывать громадные человеческие потери. Те, кто постарше, вспомните. Как от десятилетия к десятилетию все возрастала официальная цифра общих потерь в Великую Отечественную войну…

Я расскажу о мукомольных заводах. В военное и первое послевоенное время были созданы или восстановлены такие. Небольшие. Были они и в Туапсинском, и в Апшеронских районах. Это только те, про которые мне известно от стариков. Семь десятков лет назад, страна не знала современных химических удобрений. Поля удобрялись костной мукой. Животных, реже – рыбы. Десятки тысяч солдат стали рожью и хлебом, их кости были рассеяны на советских полях. Из лесов и гор, приносились и привозились кости, сдавались на заготпункты.

В начале двухтысячных, умирала одна очень старая женщина. В 50-60-х она на работала приемщицей на заготпункте у станции Гойтх. Перед смертью, не желая уносить такую тяжесть с собой, она рассказала о таких сдачах. По ее словам, на станции всегда стояли два вагона – для костей. Они отправлялись раз в месяц, а то и чаще, на мукомольные заводы. Подразумевалось, что это – кости животных. Но все знали, чьи это косточки. Чтобы вовсе уж не кощунствовать, не принимали только черепа. Веским подтверждением этого – работа поисковиков. Еще будучи подростком, работая с отрядом на Шаумянском перевале, мы и я, удивлялись тому, что среди наших находок – сплошные черепа да мелкие кости. Крупных – не было. То же самое по сей день. У найденных нами в августе 2015 года верховых солдат полностью отсутствуют крупные кости скелета.

Еще один старик, бывший житель не существующего уже Перевального, дополнил подробностями. Всем тогда хотелось выживать. И есть. Сдавался на заготпункты самолетный дюраль – стоил он 25 копеек. Мальчишки собирали патроны, выковыривали из них пули, а из пуль выплавляли свинец. Килограмм свинца на заготпункте стоил 12 копеек. Килограмм костей – четыре копейки. Солдаты шли дешевле свинца… И подобных рассказов у меня записано десятки.

Имена. Большинство имен, которые можно было сохранить, тоже пропали навсегда. Согласно распоряжению, все найденные солдатские медальоны, в обязательном порядке нужно было сдавать в отделения милиции или сельсоветы. Далее они предавались в военные комиссариаты. А там – просто выкидывались или уничтожались. Стране не нужны были мертвые – за них надо было платить компенсацию семьям.. Я уже не говорю о утраченных, или сознательно уничтоженных списках безвозвратных потерь, боевых донесениях. Стране нужны были безымянные. Без вести пропавшие.

Но и ними обходились скотски. То о чем не любили вспоминать старики, все же прорывалось в их рассказах. Да. Были воинские захоронения, братские могилы у сел и хуторов. Это были и военные, и госпитальные, и дозахоронения первых послевоенных лет. Опять таки, чтобы скрыть масштабы потерь, а иного объяснения я этому дать не могу, в 70-х МО была устроена «великая перетасовка», иначе, этого не назовешь. С помощью техники и солдат, такая могила, скажем у села Гунайка, вскрывалась. Останки, вместе с землей, грузились на самосвалы, и вывозились в другое место. Все это сваливалось в подготовленные ямы. Засыпалось и разравнивалось. Известное братское захоронение становилось неизвестным.

Артем Карапетян, в 65-ом, солдат срочной службы:

«Нашу роту отправили раскопать солдат, на берег реки, у Майкопа. Там уже росли довольно толстые деревья, но до нас их спилили, остались только пни. Мы корчевали пни, а потом раскапывали ямы. В них были и солдаты, и гражданские – это видно было по обуви, и сохранившейся одежде. Гробы, правда, привезли. Укладывали битком. Офицер считал – всего выкопали мы почти 2500 человек. Один солдат золотую монету нашел. Офицер забрал.»

Я спросил, а что было с ними потом?

«Да ничего, ответил Артем. Их перевезли, мы же их и закопали, прямо у Майкопского аэродрома».

Теперь взгляните на список захоронений в Майкопе. У аэродрома – официальных братских могил нет. Так же нет ни одной могилы, с таким количеством похороненных. Это – только один из таких рассказов…

Большинство братских могил, даже тех, которые точно отражены в документах ОБД, просто уже не существует.

Отсутствие руководства и организации по увековечиванию памяти павших со стороны Министерства Обороны в послевоенные десятилетия, кроме вовсе уж кощунственных действий, наложило свой отпечаток на работу поисковиков, которая была, по большому счету, никем особо не контролируема и не организуема.

Отряды работали в лесах и горах, находили павших, десятками, сотнями. Порой – с именами в медальонах и на личных вещах. Перезахоронения проводились там «где разрешили», часто даже в мемориалах, находящимся в других районах. Большая часть такой информации, добросовестными поисковиками отправлялась туда, где ей и быть должно – в военные комиссариаты. Далее она обязательно должна была попасть в ныне публикуемые документы и архивы МО. Но как говорят сейчас – «что-то пошло не так». У меня на письменном столе и полках – несколько папок с отчетами отрядов, протоколами эксгумации, начиная с 90-х годов. Смею заверить читателей. Большей части информации о таких захоронениях ни в военкоматах, ни в МО нет. И вы ее нигде не найдете. Это только по количествам солдат безымянных. Но основная трагедия – с теми, кому удалось вернуть имена. Большей части этих имен, этих найденных и похороненных солдат, вы не найдете нигде. Ни в архивах МО или обратившись в военкомат, ни даже на досках со списками солдат, похороненных в таком то мемориале. Потому что у местных администраций, не хватает денег на их обновление. Но это уже – скорбная дань современности.

Отсутствие какой либо систематизации и централизованного сбора отчетов поисковых отрядов, обмена информацией, тоже наложило свой отпечаток. Далеко не все добросовестны и ответственны в своей работе. Отчеты не составлялись, а если и составлялись, то не передавались, а если и передавались, то уже в давно умершие и не существующие «вышестоящие» организации. Кроме того, за прошедшие десятилетия сотни отрядов из других регионов, работающие скажем у нас, в Туапсинском районе, просто увозили обнаруженные останки солдат в свои города, для захоронения там. Не оставляя никакой информации о местах обнаружения, именах. Этим нужны были «результаты экспедиций», отчеты, пиар, показуха.

Не возможно не упомянуть всякие самопровозглашенные группы «поиск», школьные команды 80-х, серых и сердобольных копателей. Ими так же, обнаруживались останки. Часто, они просто закапывались где попало, зачастую, без всякого обозначения мест захоронения, мест обнаружения.

Продолжать то, что стало с солдатами, можно долго. В следующем материале я расскажу о трагической картине с официальными мемориалами, именами на них, госпитальных захоронениях.

Подводя итог тому что нам известно, тому, что я изложил в этой статье, могу однозначно сказать тем, кто ищет своих погибших и пропавших без вести, пусть я и отниму надежду. Подавляющего числа погибших, похороненных, пропавших без вести просто нет. И не осталось их следов. Только наша память.

Мы и вы, те, кто ищет, собираем по крупинкам то, что осталось от перемолотого государственной машиной. Павших. Пропавших.

2015 год. Алексей Кривопустов, «Кубанский плацдарм»
Saturday, February 18th, 2017
4:41 pm
Оруэлл в СССР. "Операция Гутенберг", или Как Оруэлл пошёл в народ
В проект по истории советской социологии войдёт и мой мемуар о том, как я сотрудничала с Отделом научного коммунизма ИНИОН АН СССР по изданию серии реферативных сборников, посвящённых анализу утопии и утопического сознания. Несколько авторов, среди них Виктория Чаликова, Леонид Седов, Лев Борисович Волков, сделали обзор классики утопической литературы с позиций 70-80-х гг. ХХ-го века. Среди избранных сочинений верхнюю строчку занимал роман "1984-й год" Дж. Оруэлла. Во время подготовки рефератов у нашей исследовательской группы не вполне легальным путем оказался в руках совершенно необходимый для работы текст запрещённого романа Оруэлла на русском языке. Надо сказать, что и сам этот перевод появился не вполне легальным путем, а точнее совсем нелегальным. Он был издан тиражом (не помню точно!) где-то около 500 экземпляров "для служебного пользования". То есть, политика цензуры, описанная в самом романе, уже в виде советской реальности приняла участие в его судьбе. Поимённая рассылка экземпляров "членам внутренней партии" была дословной инсценировкой самого романа, его воплощением в советской реальности. Моя подруга Вика Чаликова потеряла этот секретный экземпляр романа. Для нас, ради работы похитивших его из дома одного из получателей рассылки, это была катастрофа, последствия которой можно было сформулировать как "полной гибелью всерьёз".
Я не перевела пока текст с немецкого. Но многие мои френды смогут прочесть текст по-немецки, а для других со временем будет русская версия.
История эта появляется в немецкой прессе каждый юбилейный год оруэлловского романа: впервые в 1984, затем в 1994, в 2004 в 2014 и в последний раз в прошлом неюбилейном году.
==============================================================================
Larissa Lissjutkina. Die „Operation Gutenberg“. Persönliche Erinnerungen an „1984“.
Die antiken Philosophen haben gewusst, dass Bücher – ähnlich wie Menschen – ihr eigenes Schicksal haben. Bücher wie Menschen werden unter schmerzen geboren. Manchmal ist der offizielle nicht der richtige Vater. Bücher wie Menschen können früh sterben oder ein langes Leben haben. Beide sind manchmal gezwungen, ihr Dasein im Untergrund zu fristen.
Ich kenne ein Buch mit einer erstaunlichen Lebensgeschichte. Es soll, nehme ich an, in einem Regal einer Wohnung der Zwölfmillionenstadt Moskau stehen. Der Verfasser heiß eigentlich Eric Blair. Es ist der englische Schriftsteller George Orwell. Er veröffentlichte diesen Roman 1948 unter dem Titel „1984“; die zwei letzten Ziffern des Erscheinungsjahres vertauscht, ergaben den Titel: „1984“.
In der Sowjetunion hatte das Buch früher keine Lebenschance. Denn es zeichnet fiktiv das düstere Entwicklungsbild der englischen Gesellschaft, in der nach einer erfolgreichen Revolution eine Sowjetmacht errichtet wurde. Der illegale Besitz, ja das Lesen dieses Romans in der für Sowjetbürger fast unzulänglichen englischen Originalsprache wurde als Hochverrat bestraft.
Anfang der achtziger Jahre nährte sich langsam das im Titel des Buches genannte Datum, das Jahr 1984. Die Sowjetregierung reagierte darauf so: der „Progress“-Verlag druckte in der so genannten Weißen Reihe den Roman von Orwell auf Russisch in einer Auflage von 500 Exemplaren. Das Buch wurde unter völligem Ausschluss der Öffentlichkeit zur Verteilung an Menschen bestimmt, die zur Spitze der „Nomenklatur“ – oder mit Orwells Worten – zur „inneren Partei“ gehörten. Nach allen Regeln waren es Raubkopien, aber die „Nomenklatur“ lebte von Raub.
Gleichzeitig mit der parteiinternen Verteilung des Orwell-Romans wurde noch eine andere Aktion gestartet: zwei Mitarbeiter der Akademie der Wissenschaften, eine Historikerin und eine Soziologin, erhielten den Auftrag, Reaktionen im Westen auf das bevorstehende „Jubiläumsjahr 1984“ zu erforschen und zu analysieren: wie würde die Presse reagieren, wie die Politiker und Intellektuellen? Würden sie erklären, dass die Orwell’schen Voraussagen einer totalitären Diktatur sich in der Sowjetunion bewahrheitet hätten? Kurz, die kommunistische Partei wollte wissen, ob sie dort drüben auf diese weise „verleumdet“ würde.
Dieser Auftrag wurde meiner Freundin und mir zugeteilt. Die „feindlichen“ Zeitungen und Zeitschriften konnten wir in den großen Bibliotheken lesen, wo es so genannte Giftschränke mit besonderer Zugangserlaubnis gab. Aber für unsere Arbeit brauchten wir doch vor allem den Roman von Orwell selbst! Wir hatten schon eine gewisse Erfahrung im Auftreiben von verbotener Literatur, und so führten wir gleichsam eine „Massenumfrage“ bei Verwandten und guten Bekannten durch – aber niemand besaß das Buch des „Verräters“ Orwell. Ganz unerwartet kamen wir dann doch dazu: ein Exemplar der für die Bonzen bestimmten Auflage brachte uns eine Freundin, die kurz vorher bei einem „berechtigten Besitzer“ zu Besuch gewesen war. Ohne dem Hausherrn ein Wort zu sagen, hat sie das Buch einfach von dem Regal genommen und in ihre Handtasche gesteckt. Auf unsere besorgten Fragen erwiderte sie, er würde es nicht merken, als Staatsmann hatte er sowieso keine Zeit für Romane.
Umso größer war unser Entsetzen, als meine Mitarbeiterin wenige Tage danach das zum guten Zweck gestohlene Buch in einer Fleischerei liegen lies, in der es an diesem Tag ausnahmsweise tatsächlich noch Fleisch gab. Zuerst hatten wir noch Hoffnung, es zurückzubekommen – denn wer könnte damit schon etwas anfangen: der Metzger, oder aber einer der Rentner, die nach Fleisch Schlange standen? Vergebens. Wir konnten nur noch gelähmt spekulieren, wer als erster verhaftet werden würde: meine zerstreute Mitautorin, ich selbst, die Buch-Diebin oder ihr hoch stehender Bekannter mit dem Exemplar Nummer 007.
Unter größter Angst stellten wir unsere Analyse der westlichen Presse fertig. Sie wurde in einer besonderen Zeitschrift mit dem Vermerk „Nur für den Dienstgebrauch“ veröffentlicht. Meiner Freundin und mir wurde eine Prämie gewährt. Aber wir waren fix und fertig. Schließlich weihten wir unsere Bekannte, die das Buch besorgt hatte, ein. Nun konnten wir alle drei nicht schlafen. Sie beichtete endlich alles ihrem Mann, einem Maler. Er war ein optimistischer und erfindungsreicher Mensch, einer der „Helden“ sowjetischer Untergrund-Avantgarde. Er hatte zum Beispiel ein Hobby, sich immer eine Monatskarte für alle Moskauer Verkehrsmittel zu fälschen, obwohl er die echte für nur sechs Rubel hätte erstehen können. Aber, sagte er, wozu habe ich denn fünf Jahre lang die Kunst der Graphik an der Moskauer Kunstakademie studiert?
Als Erstes hat uns der Künstler mit allen schweren russischen Flüchen belegt, die jeder Übersetzung trotzen; und danach breitete sich unser Geheimnis wie ein Tintenfleck auf dem Tischtuch aus: nach ein Paar Tagen saßen wir bereits in einer „operativen Beratung“, an der nicht weniger als ein Dutzend Eingeweihte beteiligt waren. Wir bereiteten die „Operation Gutenberg“ vor: man musste ein Buch wie das verlorene besorgen und so schnell wie möglich auf einem Gerät kopieren, wie es nur die Staatssicherheit besaß. Die Freundin eines arbeitslosen Schauspielerfreundes arbeitete an einem dem KGB gehörenden Kopiergerät. Sie müsste es für uns missbrauchen, befreundete Aktivisten des „Samizdat“ müssten die Seiten binden, und die Titelseite müsste mit der Nummer 007 des verschwundenen Exemplars und mit einem sechseckigen Siegel – kurz „Mutter“ genannt – ausgestattet werden. Dann sollte die selbst gemachte Kopie stillschweigend wieder auf den alten Platz gestellt werden. „Und was machen wir, wenn das Original wieder auftaucht?“, fragte zynisch der avantgardistische Fahrscheinfälscher.
Ungefähr eine Woche lang hat die ganze „Orwell-Mannschaft“ nach einem zweiten „Progress“-Buch gesucht, das wir für unseren Plan brauchten. Gefunden hat es – wie konnte es anders sein – die gleiche Freundin, die uns auch das erste Buch gebracht hat. Eines Abends saßen wir, die Bande von Staatsfeinde und Verschwörer, an einem Küchentisch und betrachteten ein kleines weißes Büchlein mit den Zahlen „1984“ auf dem Cover; es sah aus wie selbst gemacht. Bis zu frühen Morgen lasen wir eine wahrhaftige Geschichte von George Orwell vor, die in der Wirklichkeit, leider, mit unserem Land und mit jedem von uns passierte. In der Morgendämmerung hat der arbeitslose Schauspieler das Buch unter seinen Pullover gesteckt und entfernte sich in Richtung der KGB-Zentrale, wo seine Freundin schon um 7 Uhr morgens ihre Schicht antrat.
Gegen 6 Uhr abends des gleichen Tages waren wir mit dem Sortieren von Blättern beschäftigt, die im „Wespennest“ des Feindes liebevoll und sorgfältig hergestellt wurden. Als Entgelt für ihre Bemühungen wollte die Freundin des Schauspielers ein Exemplar für sich haben. Übrigens, hatte sie weder Angst noch Ehrfurcht gegenüber ihrer „Firma“ gezeigt: „Alles gelogen und erfunden, was der Allmacht der Staatssicherheit betrifft. In der Tat ist auch da alles verfault. Ist es nicht der beste Beweis?“ – und sie zeigte auf die kopierten Blätter des Orwell-Romans.
Für das Cover konnten wir ein echtes weißes Papier vom „Progress“-Verlag bekommen, das auch für das Original verwendet wurde. Natürlich haben die erfahrenen „Selbstverleger“, die für uns das Buch gebunden haben, jede Menge weiterer Kopien von unserem Exemplar gezogen. Die Nachfrage war groß, die Preise hoch und die „Samizdat“-Profis wussten genau, wie man mit dem Verbotenen Geld verdient. So ist Georg Orwell unter das Volk gekommen.
Man konnte unser selbst gebasteltes Buch vom echten kaum unterscheiden. Besonders kunstvoll wurden die Geheimnummer 007 und das Siegel des Giftschrankes gefälscht – unser Avantgardist hatte nicht umsonst die Schulbank der Kunstakademie gedruckt.
Ein Paar Jahre später konnte man beobachten, wie die „feindlichen“ Bücher aus den Giftschränken entlassen und in die normalen Bibliotheksregale gestellt wurden. Die sechseckigen „Geheimsiegel“ hat man dabei einfach durchgestrichen oder mit dem weißen Papier zugeklebt. Noch ein Jahr verging, und der besagte „Progress“-Verlag hat eine neue Orwell-Auflage herausgebracht; jetzt konnte man das „gefährliche“ Werk an jeder Ecke kaufen.
Was aus unserem selbst gemachten Buch geworden ist, wissen wir nicht. Wurde es von jemandem je gelesen? Steht es immer noch in dem Regal, in das es unsere Freundin heimlich gesteckt hat? Ist sein Besitzer noch am Leben?
Schade, dass es keinen Gutenberg-Preis für bestes selbst gemachtes Buch gibt. Ich denke, wir hätten ihn verdient.
Friday, February 17th, 2017
10:33 pm
УГЛОВАЯ ВЕДЬМА. 1950/51 г.
25 лет назад я опубликовала этот текст в журнале "Странник", его издавал С.А. Яковлев: http://imwerden.de/pdf/strannik_1_1991__ocr.pdf
======================================================
В маленьком городке моего детства стояло вечное лето. Под босыми ногами пылал желтый песок. Окраина — уже деревня, настоящая казацкая станица с длинными изгородями, на которые нависали соломенные крыши беленых хат, а на кольях сушились крынки...
Мы с бабушкой жили в глиняной хатке почти на самом краю города. Наш просторный двор зарос бурьяном, и от улицы его отделял не забор, не плетень, а лишь ряд высоких акаций, обвитых диким виноградом. Среди этой живой изгороди были врыты два столба, а между ними — настоящая плотная калитка, за ней — песчаная дорожка, обсаженная петушками (много лет спустя я узнала, что петушки называются красивым словом «ирисы»), и вела эта дорожка прямо к дому, к верандочке из дикого винограда и к входной двери с огромной дыркой для ключа. Туда свободно пролезал палец, открыть засов можно было без ключа, что я и делала, когда бабушка куда-нибудь уходила.
Точно так же я тащила в дом знакомых и незнакомых гостей, не заботясь о безопасности. Да и кому мы были нужны, старая и малая, в нашей хибарке, где бабушка из года в год варила постный борщ и жарила картошку на подсолнечном масле, а я читала книжки, вышивала крестиком и играла сама с собой в путешествия на таинственный остров. И все же мне здорово влетало, если уходя я забывала запирать дверь. А запираться изнутри перед сном я не забывала, потому что боялась.
И сейчас руки холодеют при воспоминании о тех детских страхах. Зимой вечерами пылала печка, от круглых конфорок на потолок и стены веером ложились подвижные тени. Нутро печки притягивало. Я держала ладонь над плитой, пока хватало сил, и наступали моменты, когда казалось, что огонь одолел и вот-вот я сгорю, узнав наконец тайну его жизни и своей смерти. И тогда за спиной появлялась Угловая Ведьма, прижимала к плите мою ладонь и толкала сзади прямо в пекло. Иногда она пряталась в вечернем саду: я в страхе бежала по извилистой дорожке от калитки к крыльцу, а Угловая вдруг беззвучно выступала навстречу из-за широкого ствола тутового дерева или из-за куста смородины…
Её настоящего имени никто не знал. Ходила она в черном платке, повязанном домиком, с глубокими складками по бокам. Лицо — точь-в-точь как у бабы-яги: нос крючком, запавшие губы и волосатые бородавки на щеках и на лбу. Ее дом стоял через два двора от нас, на углу, рядом с домом красивой и властной Насти Шинкарец, у которой она, как шушукались соседи, сгубила сестру Катю. Потому и звали ее Угловая Ведьма, или просто — Угловая, иногда по отчеству— Андреевна. С ней жила незамужняя племянница, её хотелось назвать послушница — такая она была понурая и покорная, с глазами, уставленными в пол, на тощем теле — выцветшее тряпье. Племянницу звали не то Нюра, не то Нюся, а иногда — младшая Угловая. По виду трудно было заметить разницу между ней и ее теткой, у обеих лица были тёмными и морщинистыми. Что творилось за глухим забором, никто не знал. Ни один человек не переступал порога их большого дома, половина которого была сараем, где жили пара холеных коров — единственная привязанность старых женщин.
Чего только не рассказывали об Андреевне и ее бессловесной племяннице! Что давным-давно они были первыми богачками где-то в станице, но у них все отняли, и они перебрались к нам на улицу, ни с кем не разговаривают, потому что не простили, а только ждут момента, чтобы отомстить. Еще говорили, что у них в сарае спрятаны мешки с деньгми, по ночам они их охраняют по очереди.
Вечерами, всегда в одно и то же время, обе Угловые выходили со двора с большими глиняными крынками, поворачивались в разные стороны и разносили по улице молоко постоянным заказчикам. Несмотря на все пересуды о колдовстве и собаках, которые едят вместе с хозяйками, молоко у них брали охотно, и все признавали, что такого жирного, густого молока нет ни у кого, хотя коров держали многие.
Однажды по городу пронесся слух, что будут отрезать замельные участки. В те голодные годы людям без огородов грозила голодная смерть. Помимо хлеба насущного, они давали возможность обрабатывать землю, радоваться плодам трудов своих, запасать корма для скота, а он был почти в каждом дворе. Уже и прежде отнимали у хозяев то, что власти считали излишками, на отрезанных клочках поселялись пришлые новички, и разгоралась священная вражда между ними и бывшими хозяевами, тянувшаяся через поколения. На моей памяти кое-кто из непрошеных поселенцев был изувечен или убит, а их дети затевали кровавые драки со всеми, кто попрекал их былой бездомностью родителей. Так что к слуху отнеслись всерьез и засуетились. Отбирали только незастроенные большие участки, отнять землю с постройкой было нельзя. И тогда Угловая, у которой двор был бескрайний, как полигон, а дом ютился в самом дальнем конце, быстренько выстроила себе второй дом по диагонали от первого, и никто на улице этого не заметил, пока саманные стены не поднялись над глухим забором. Только тогда, остолбенев, соседи увидели, как изнутри постройки замелькали руки двух женщин, они быстро и ровненько укладывали саманные кирпичи ряд за рядом, и дом рос на глазах. Все только ахнули: ну и Угловые, это ж надо! Даже стропила сами установили. В моей памяти четко отпечаталась картина: две тощие фигуры в черном, сгибаясь от тяжести, несут на высоте тяжелое бревно, а потом, уложив его на нужное место, сидят на нем верхом и заколачивают молотками гвозди.
Глядя на Угловых, соседи удивлялись не тому, что те построили дом и таким путем избежали экспроприации. Тогда весь город только этим и занимался. Страно было, что никому ничего не сказали, никого не просили о помощи, неизвестно когда и откуда приволокли стройматериалы. Нарушили обычай. Дома у нас строили всем миром. А вечером после работы вся улица гуляла. Казачки и мужики сначала разбредались по домам, отмывали глину и пот холодной колодезной водой, переодевались в чистое и спешили во двор к хозяевам, где уже были накрыты столы, уставленные частоколом бутылок с самогоном и граненых стаканов. Выпив и закусив, казаки начинали петь: «На вгороде верба рясна», «Распрягайте, хлопцы, коней», «По Дону гуляет». Речь пересыпалась украинскими словами, и песни были в основном украинские. Потом все пускались в пляс. По пьянке ссорились и дрались, кто-то кого-то уводил в огород, кто-то кого-то разыскивал и клялся убить, с разных концов стола неслись крики: «Кум, а кум!», или: «Кума, иди сюда, сядь со мной!» Вся улица, весь город были кумовьями, и когда всплывала недолгая тайна очередной супружеской измены, то все подробности сопровождались обычно одним и тем же обвинением: «А еще и кумовья!...»
Много домов построили в тот раз, чтобы не отдавать свою землю. Не знаю, нашлись ли дворы, которые можно было бы урезать после такой строительной кампании. Кажется, только к нам приходил землемер и грозил моей глуховатой бабушке, что отберут у нас лишнюю землю, нечего ей зря пропадать, даже огород не посажен, а уж хибара и смех и грех, снести ее надо и дать место нормальным людям, пусть живут по-человечески. Бабушка обливалась слезами, лепетала что-то про погибшего на войне сына, а потом вытирала слезы, насупливалась и садилась писать письмо маме, а та — дальше: в Кремль, в редакции газет, нашему местному начальству, непосредственному начальству местного начальства. Не знаю почему, но у нас землю тоже не отняли, хотя наш бесхозный двор был у всех бельмом в глазу. А вскоре произошло еще одно событие, после которого Андреевна, Угловая Ведьма, стала кошмаром моих детских снов.
Опять пронесся по городу слух, что будут отбирать — но не землю, на этот раз коров. Старшие не удивились и не возмутились: это была беда, с которой не спорят. Казачки плакали, обнявшись, утирали глаза концами белых платков и голосили, обращая слезы и боль друг к дружке: «Маня-Маня! Да как же жить-то! Да за что беда, Маня? Ой, горе-горе! Ой, Манечка, родная, да что ж это будет? Да как же Митьку моего растить, Маня? Ой, Бог наказал! Ой, Маня, горе горькое!»
На углу по утрам перестало собираться стадо. Замолк нежный пастушеский рожок. Тем коровам, которых еще не увели, хозяйки приносили сено в стойло, ласкали своих кормилиц
и проливали над ними горькие слезы. И только Угловые по очереди ежедневно гоняли своих буренок в поле.
Андреевна никогда ни с кем не делилась своими думами, ее запавший рот был плотно сжат, я не слышала ни разу, чтобы слова слетали с ее губ. Но тут она заговорила. «Не отдам коров»,— объявила она всем, кто подходил к ней за сочувствием или с сочувствием. Казачки смотрели на нее с испугом и уважением. Такая слов на ветер бросать не станет. Но как же не отдать? Ведь придут и заберут. Все знают, как это делается. «Ничего у неё не выйдет. Только беду на свою голову накличет», — так думали рассудительные пожилые мужики. «А может, она средство знает, может, заколдует она их»,— возражали бабы.
Но беда не заставила себя ждать.
Хорошо помню, как в непонятном волнении я проснулась еще затемно и не могла уснуть, потому что была одна — бабушка уже ушла. Может, на базар, а может, возилась во дворе с керосинкой. «Хоть бы не ушла, хоть бы была дома» — я выскочила на крыльцо, надеясь, что вот сейчас я ее увижу, узнаю, что не одна, и вернусь в теплую постель, и буду спать долго и сладко, со спокойной душой.
Но я была дома одна. Во дворе пусто. Утренний свет тусклый и мрачный. Ни один лист не шевелился. И так же неподвижно, как в стоп-кадре, на улице у своих ворот маячили люди — их не сразу можно было заметить в полутьме. Я пошла к калитке.
На углу возле ворот Андреевны стояла машина. Вокруг расхаживали приземистые мужики в галифе и в гимнастерках. Их было человек пять-шесть. Казалось, что даже возле моего дома от них пахло табаком и потом. Былo очень тихо.
Позже я узнала, как все началось. Они подъехали на машине и ждали за углом, когда Ведьмы откроют ворота и погонят коров в поле. Те действительно высунулись было из своей крепости, но тут же все поняли и моментально затащили скотину обратно, заперли ворота и притаились. И вот теперь мужики в широких штанах цвета хаки — то ли былые вояки, то ли нынешние милиционеры — осатанело лупили железом по железу (кольцо калитки вставлялось в пластинку из металла в форме сердечка, привинченную к деревянной основе). Улица ответила на этот стук дружным собачьим лаем, и больше всех надрывались собаки за забором Угловых.
Начался штурм Ведьминой крепости, и велся он по всем правилам. Осажденные тоже стихийно проявили знание законов оборонтельного боя. Когда мужики с пыхтением и матом высаживали бревном ворота, на них сверху вылили ведро помоев. Теперь нападавшим не надо было подогревать в себе злость, они все тряслись от ярости, отплевываясь и отряхиваясь. А из-за забора тем временем был пущен в «газик» яркий огненный факел — большой пук соломы, привязанный к снопику тонких деревянных лучинок. Мужики взвыли дурными голосами. На брезентовой крыше «газика» запылал яркий костер. Пока кривоногие вояки в галифе и тяжелых сапожищах бестолково метались вокруг машины, пытаясь смахнуть с крыши огонь, второй факел описал в воздухе дугу и опустился почти на головы озверевшей команды. В воздухе запахло керосином и гарью.
Двое бойцов выхватили наганы. Сначала один, а там и другой принялись тупо палить из нагана по воротам, звуки выстрелов смешались с шумом мотора «газика», который отгоняли в безопасное место, и с лаем совсем уж очумевших псов.
Наконец, подмоченные герои сделали свое дело: доски затрещали и проломились, их с довольным урчанием выломали напрочь, и в образовавшуюся брешь бросился вооруженный десант. За забором вновь раздались выстрелы, послышался собачий визг, переходящий в предсмертный хрип,— победители поквитались с Ведьмиными овчарками за вчерашний позор. Там продолжалась возня, несколько раз из общего шума извергался истошный вскрик. Вот сейчас их приканчивают, вот, наверно, одну убили, принялись за другую, сейчас конец... Смерть из-за угла скользнула в провал разбитого забора, ее увидели все, и я тоже, хотя понятия не имела, в чем дело, за что крушат Ведьмин дом. Но она же ведьма? Значит, это хорошо, когда злых убьют, останемся только мы, хорошие люди. Был даже азарт — кто кого, и была минутная радость, когда Ведьмы брали верх: обливали вояк помоями или поджигали машину. Если бы они победили, то они были бы правы. Но так не вышло...
Борьба закончилась. В проем ворот штурмовики вывели двух спокойных, холеных коров. Они шли, как всегда, неторопливо, их колокольчики на ошейниках позванивали. Но между сытыми коровами шла не Нюся-послушница с опущенными долу глазами, а кривоногий солдат в галифе и с наганом в руке. Старая Ведьма, растрепанная и растерзанная, без платка, с косматыми седыми патлами, цеплялась за коровий ошейник. Ее оттаскивали, опрокидывали, били. Но уже без энергии, устало и тупо.
Коров привязали сзади к подводе. Часть победителей укатила на «газике», остальные пошли рядом с подводой. А Ведьма не отставала. Она хваталась за подводу, висла на коровах, и тогда ее опять били и отшвыривали. В конце концов она ухватилась за низкий борт подводы и поволоклась безжизненно, костлявые босые ноги чертили на песке две извилистые борозды. Когда ее отрывали от телеги, она мертвой хваткой вцеплялась в тех, кто отрывал. Долго волокли ее мужики лицом по песку, не в силах сбросить, ругаясь и пригибаясь под тяжестью жилистого тела. Но все же оторвали и бросили посреди дороги, руки раскинуты крестом, лицом вниз, неподвижную, полумертвую. А может, мертвую.
Телега и коровы уже скрылись из виду, а худое безжизненное тело Ведьмы осталось лежать. Те, кто во время боя попрятались во дворах, теперь стояли на улице. Все тихо переговаривались, никто не двигался с места. Но вот из Ведьминых ворот вышла Нюся. Ни на кого не глядя, она пошла туда, где лежала на земле распластанная фигурка. Никто не последовал за ней. Все молча смотрели вслед.
Но стукнула калитка, и Настя, соседка, решительно пошла вслед за Нюсей, на ходу повязывая белую батистовую косынку. Люди медленно потянулись за ней. Она опустилась на колени рядом с телом Ведьмы по другую сторону от Нюси, народ стянулся в круг. Впереди взрослых переминались с ноги на ногу дрожащие от страха и любопытства дети, и я среди них, оставив распахнутую дверь пустого дома. И в тот момент, когда мы были совсем близко, метрах в трех от женщин, склонившихся над телом, им удалось это тело перевернуть — и я услышала свой крик. Никогда в жизни, ни до, ни после, я не видела ничего ужаснее плоского месива из песка и крови, которое было прежде человеческим лицом, а теперь стало пятном грязи, мертвее самой смерти...
Очнулась я неделю спустя в городской детской больнице, где возле моей кровати неотступно дежурила похудевшая и заплаканная бабушка. Придя в себя, я протянула к ней руки и сказала: «Не надо, пожалуйста, не надо мне ничего говорить про неё. Никогда, никогда не надо. Я боюсь».
Сейчас всё это — другая жизнь, она комом лежит на дне памяти. Кто была Угловая Ведьма на самом деле, умерла ли она в то страшное утро? Она ли продолжала ходить по улице в черном платке до бровей, или только в моей фантазии в минуты одиночества являлся ее образ перед раскаленной печкой да в темноте заколдованного двора? Так ли было все, как вспомнилось сейчас? Да и было ли вообще, или то, что оживает в голове, на самом деле — лишь одна из причуд калейдоскопа памяти, никогда не повторяющего самого себя?
Thursday, February 16th, 2017
1:04 am
AB OVO: ВСЁ О ЯЙЦАХ
В 1965 году, когда я первый раз близко познакомилась с немцами, я была студенткой и изучала германистику на третьем семестре истфака МГУ. Многоопытная старшая подруга Роза из Старого Оскола по каким-то причинам не смогла в этот день работать со своей группой туристов и порекомендовала меня в качестве замены молодёжному бюро путешествий «Спутник». Туристы уже сидели в автобусе в ожидании экскурсии по городу, так что «Спутнику» особо капризничать не пришлось. Я бодро залезла в автобус, представилась и сказала, что Роза сегодня не сможет их сопровождать, о чём она очень сожалеет (beleidigt) и передаёт всем самые тёплые приветы. На самом деле Роза сказала: Es tut mir Leid – это значит сожалеть. А то, что сказала я, означает оскорблять. Туристам понравился каламбур, автобус грохнул хохотом, а я про себя подумала: «Вот те и Будденброки...» Однако никакой неловкости из-за моей ошибки не произошло. Наоборот, я подхватила мяч и стала шутить, цитируя те языковые анекдоты, которые перепадали нам на занятиях. Мы тут же подружились, экскурсия по городу прошла на ура и я вернулась в общежитие, нагруженная до небес разными подарками в яркой упаковке. Мои соседки были под сильным впечатлением.
Мне захотелось самой поработать с иностранцами, и я подала анкету-заявление в «Спутник» и в «Интурист». Там уже всё было забито под завязку — для меня никаких шансов. Но я познакомилась со многими переводчицами, и они в разговорах между собой упоминали работу на международных торогово-промышленных выставках как золотое дно. Мне быстро стало ясно, что в моей конкретной ситуации, как подработка к стипендии, это работа, которую не переплюнуть.
Международные выставки проводились тогда в парке Сокольники. Там я просидела целую неделю перед дверью отдела кадров на ступеньках короткой лестницы, и при этом вязала свитер. Моими конкурентами было не меньше сотни других охотников за удачей. Наша судьба была в руках жирно накрашенной дамы среднего возраста с двумя фальшивыми русыми косами, уложенными короной — я вспомнила о ней, когда много лет спустя увидела украинскую премьершу Юлию Тимошенко во всём блеске её тогдашней красоты. Каждый раз, когда наша косоносица открывала дверь своей конторы и спешила в туалет, её сопровождала стайка просителей. На обратном пути она брала с собой кого-нибудь одного, со словами: «Я знаю, вы здесь уже давно ждёте». И тут меня осенило: при её следующем проходе я к ней пробилась, сунула ей под нос моё скомканное вязание и сказала: «Вы меня не заметили? Я сижу здесь так долго, что мой свитер уже почти готов!» Она переводила глаза с меня на вязание и наоборот, в полном изумлении. Для большей убедительности я развернула свитер во всей красе и держала перед ней с кроткой улыбкой. После небольшой паузы начальница положила руку мне на плечо и увела меня в свой кабинет. I‘ve done it!
Но не только я. Во время долгого ожидания у меня состоялось очень симпатичное знакомство. Рядом со мной на ступеньках усаживался молодой человек «из хорошей семьи», он говорил по-французски без акцента, развлекал меня всякими историями из своих путешествий по миру с родителями и следил за моим клубком: когда он закатывался, то мой Д´Артаньян изображал пуделя, притаскивал мне клубок в зубах и гладился головой об моё плечо. Мы с ним строили друг другу глазки и болтали обо всём на свете. Как только я вошла в кабинет, снаружи постучались, дверь осторожно приоткрылась и мой лестничный друг вошёл с моим клубком в протянутой далеко вперёд руке. В изысканной манере, с небольшим поклоном, он положил мой клубок на стол. И продолжал стоять. Я поклялась начальнице, что он ждал ровно столько же, сколько я, и теперь он тоже был на очереди.
Работа моей мечты связала меня с фирмой — как могло быть иначе? - из Билефельда! В этом проявилась уже известная устойчивость, что-то вроде традиции. Дело в том, что туристы, к которым меня пристроила Роза, тоже были из Билефельда. Немецкая фирма привезла на выставку нефтяные насосы. Это были огромные машины, на которые я взирала с некоторым изумлением: я, студентка истфака МГУ, буду продавать своей же собственной стране эти насосы! Которые, как было мне конфиденциально сообщено на собеседовании с руководителем группы, находятся под санкциями и их запрещено продавать странам Восточного блока. Но Германии нужен советский рынок, а СССР нужен немецкий нефтяной хай тек. Так что у меня не должно быть никакого когнитивного диссонанса: я делаю для своей страны доброе дело. При этом работаю я эти две недели на немецкое предприятие, которое оплачивет мой труд и расчитывает на мою лояльность. Ничего незаконного в этом нет, мне можно ни о чём не беспокоиться.
Наш выставочный стенд монтировала команда техников из семи человек. Стенд — это фанерная будка размером с три установленных рядом киоска. И здесь я буду две недели подряд запаривать своим землякам немецкие насосы… Семеро монтажников по очереди подошли ко мне познакомиться. «Белоснежка и семь гномов», пронеслось у меня в голове. Немецкая техническая бригада оказалась без комплексов, руководителем нашего интернационального коллектива был русскоговорящий индиец, он получил свой диплом инженера в Московском университете им. Патриса Лумумбы. Он великолепно говорил по-русски и сразу же взял меня под своё покровительство. На стенде вырастал островок Германии. Наши парни быстро оборудовали маленькую, но удобную кухню, распаковали огромный ящик с продуктами — тут мне открылся совершенно новый мир! Скорее даже это был этнографический музей. Кофейная машина. Канистра оливкового масла. Открывашка для банок и бутылок фантастической конструкции. Бумажные полотенца. Бесконечное количество жевательной резинки. Крутые наклейки с фирменным лого и с насосом в виде владельца фирмы, господина Форцемана, который служил для своим рабочим источником бесконечных насмешек.
Про себя немецкие работяги говорили: Мы ребята без проблем! Моей единственной хозяйственной обязанностью, не считая перевода, было позаботиться о завтраке. Но это, собственно, было вообще не проблема. Немцы обо всём позаботились: вот тебе кофейная машина, вот тебе колбасная и сырная нарезка, варенье, разные сорта масла в изобилии, а вот нутелла, чашки, приборы — мне оставалось только сварить яйца. Индус объяснил мне, что яйца в Германии едят ещё теплыми. Итак: в полвосьмого завтрак, в девять мы открываемся — и поехали…
На следующий день я с раннего утра приехала на стенд. Мне хотелось приготовить завтрак в лучшем виде. Приборы, салфетки, тарелки, нарезка — всё было аккуратно расставлено на столе. «Семь гномов» явились точно в полвосьмого. Они громко смеялись, потирали руки, шутливо пинали друг друга в бока, повторяя без конца: «Ну что, порядок?» Эту фразу я неизменно слышала все две недели как обязательную прелюдию к началу рабочего дня. Накрытый стол поднял им настроение. Они выбирали себе места, что-то по мелочам меняли на столе, наливали себе кофе, совали хлеб в тостер, и наконец спросили: «А где же яйца?» Надо признаться, что до этого случая я ни разу не варила к завтраку яйца. В России принято есть на завтрак гречневую кашу, или манку. Я вовсю постаралась с яйцами. Главное, думала я, это чтобы они не были недоваренными. И надо их подать тёплыми. Поэтому я поставила кастрюлю с яйцами на плиту уже в семь утра. И теперь с гордостью раздавала это главное блюдо моим «гномам».
«А где подставки для яиц?» - «Какие ещё подставки?»
«Не выпендривайся, оставь её в покое. Здесь нет никаких подставок для яиц»
«Ну ладно, нет так нет!»
Мужики дружно взялись за свои яйца, в едином ритме, как лесорубы, снесли своими ножами их верхнюю часть — и тут наступила пауза.
«Ага-ага, - сказал один — каменные русские яйца». Больше никто ничего не сказал.Все они встали и один за другим выбросили свои яйца в помойное ведро. Эти твёрдые русские яйца были накануне оплачены твёрдой немецкой валютой. Вернувшись к столу, «гномы» начали разговаривать друг с другом через мою голову:
«Да ладно, она ещё научится. Я покажу ей наши яичные часы. Они где-то в коробках».
"Ты ей скажи, чтобы она пользовалась дыроколом для яиц. Все яйца потрескались».
«Они побились в кастрюле, потому что она их варила без яичной рамки».
«В этой стране делают только великие проекты: плотины, оружие, заводы. За последние 200 лет тут не изобрели ни одного домашнего прибора».
На тему подставка для яиц, яичные часы, дырокол для яиц и рамка для них же я ничего сказать не могла. У меня не было ни малейшего понятия, о чём они говорят. «Но ведь самовар изобрели русские, разве нет»?
По поводу самовара все согласились, после завтрака индус разыскал в ящиках яичные часы и дырокол для яиц и объяснил мне разницу между 3-минутными и 5-минутными яйцами. А подъехавший через пару дней инженер из Билефельда привёз для полного совершенства ещё и «грелку для яиц» - маленькие красные колпачки, которые надевают на яйца, чтобы они оставались тёплыми.
Две недели пронеслись как сон. С моими мужиками я делала покупки в советском интершопе «Берёзка», мы обедали в самых лучших ресторанах, в «Большом» я посмотрела с ними «Лебединое озеро». В моём потёртом кошельке замызганные советские рубли лежали вперемешку с красивыми, новенькими, хрустящими D-марками. И даже насосы я полюбила.Торговать ими было захватывающее приключение, мы все работали дружно, с огоньком и были сплочённой насосной командой.
На прощальной вечеринке я выставила на стол по порции яиц, для каждого написав на них фломастером личное посвящение. Мужики были тронуты. Мы выпили за наше будущее сотрудничество. Меня попросили сказать тост. «Это время с вами, две недели, открыло мне глаза на мир больше, чем два года учёбы в универе. Я многому научилась, много увидела и услышала. В моём родном городе Москве я открыла для себя новые горизонты. Очень надеюсь, что я вас не разочаровала, и в будущем вы не будете судить о людях и странах по их яйцам".
Немецкий яичный хай тек мне подарили в полном комплекте. Тот дырокол для яиц и те яичные часы и сегодня стоят в моём кухонном шкафу.
Tuesday, January 24th, 2017
4:45 pm
Погода дрянь, а юмор вносит луч света:
Не надо вам доставать чернил и плакать! Вот вам новая порция хохм от Иры Юдович, как средство против погодной депрессии:
=======================================================
— Тетя Фира, чем вы занимаетесь в Одессе?
— У меня свое дело!
— И шо ж это за дело?
— Мы с соседями делаем у подъезда новости!

***
— Яша! У меня для тебя шикарная новость!
— Софочка, и шо за новость?
— Ты таки не зря платил страховку за машину!

***
— Дорогой, купи мне телефон?
— А как же тот, другой, который у тебя есть?
— Тот другой купит мне шубу.

***
Семен Маркович выходит на лестничную площадку, а там стоит растрепанный сосед Беня и дрожащими руками пытается прикурить.
— Шо случилось?
— Напали и деньги отобрали!
— Ты их, хотя бы, запомнил?
— А шо их запоминать. Жена и теща!

***
— Сонечка, давайте посидим, попьем чаю…
— Сёма, шо я вам таки хочу сказать: маньяк из вас никакой.

***
В одесском трамвае:
— Мужчина, покупайте-таки билет! Или я всю дорогу буду делать вам стыдно.

***
Моня, слушай маму. Если ты не будешь слушать маму, ты всю жизнь будешь таки слушать этот заводской гудок в шесть часов утра.

***
Два одесских эмигранта рассматривают статую Свободы. Один говорит:
— Шо не говори, а это таки памятник моей тете Соне. Только она могла выйти встречать гостей в ночнушке и бигудях с примусом в одной руке и с квитанциями за квартиру — в другой!

***
Изя обращается к хозяину отеля:
— Не могли бы вы уменьшить плату за номер?
— Что вы, с таким прекрасным видом на море?!
— А если я пообещаю, шо не буду смотреть в окно?

***
Одесский дворик. Тётя Песя делится жизненным опытом:
— Шо я девочки хочу сказать вам за мужчин... Мужчины таки делятся на два вида: сволочь обыкновенная и сволочь необыкновенная.

***
После первого знакомства с женихом своей дочки Циля Моисеевна долго не могла уснуть.
— Вроде ещё и не зять, а уже такая сволочь!

***
Абрам и Сара жили счастливо, пока не стали выяснять, кто кого осчастливил.

***
Изумленный возглас Абраши:
— Ох, ничего себе!
Жена, обеспокоенно:
— Что случилось?
— Ничего. Очки протер.

***
Супруги в театре...
— Сарочка, тебе удобно сидеть?
— Да, Абрамчик, удобно!
— Тебе видно?
— Да, любимый.
— Тебе не дует?
— Нет, золотой.
— Давай поменяемся местами.

***
Семейные отношения в Одессе.
— Изя, кому ты таки больше веришь? Мне или своим глазам?

***
В одесскую поликлинику приходит старый еврей.
— Доктор, скажите, что делать? У меня сильный кашель.
— А сколько вам лет?
— Семьдесят.
— А когда вам было сорок, — интересуется врач, — вы кашляли?
— Боже упаси!
— А в пятьдесят?
— Таки нет.
— А в шестьдесят?
— Нет.
— Когда же вам кашлять, как не теперь?

***
Мать именинника Мони Рабиновича объявляет гостям:
— У меня сегодня много разных призов: за лучшую песенку, за стихотворение, за считалку. А специальный приз, коробку Сникерса, получит тот из вас, кто раньше всех уйдет домой.

***
— Сема, я слышал, что ты недавно женился?
— Таки да.
— Поздравляю! Ты счастлив?
— Сара говорит, что да.

***
Жена выговаривает мужу:
— Яша, ты совершенно перестал обращать на меня внимание...
— ?!
— Если шо-то случится, ты меня даже опознать не сможешь!

***
— Фиpа, не грузите меня, я не сухогруз!
— Что вы, Яша, я и не думала...
— Я как танкер! Лучше таки наливайте!

***
— Изя, а шо это ты такой мрачный?
— Денег нет...
— А ты не пробовал хотя бы по 20 евро в месяц в заначку прятать?
— Пробовал. Нахожу.
Sunday, January 22nd, 2017
7:35 pm
"Много званых, да мало избранных". Советские банкеты "в верхах"
http://m.moslenta.ru/article/2017/01/12/povarkremlya
Начиная со студенческих лет я подрабатывала на жизнь устным переводом: переводила переговоры в министерствах обороны, здравоохранения, культуры, высшего образования и лесной промышленности. Каким ветром меня занесло в лесную промышленность, я уже не помню. Ещё я работала на промышленных выставках в Сокольниках, на международных конгрессах, кинофестивалях и научных конференциях. А также в Союзе писателей и театральных деятелей.
Заканчивались такого рода визиты гигантскими банкетами. На них я сидела во главе стола и переводила застольные речи обеих сторон. Столы ломились от яств, но перехватить хотя бы "кленовый листочек" было сложно: ртом я говорила, руки по протоколу надо было держать на столе, не жестикулировать и не размахивать ими... Переводить надо было не только официальные тосты и речи, но и личные разговоры тех, кто сидел слева и справа от меня, а это были, ясен пень, главы иностранных делегаций и принимающих советских ведомств. После официального застолья, во время которого я пробавлялась минеральной водой, начинался самый тяжёлый для устного переводчика этап: публика вставала из-за столов и у всех были вопросы и предложения именно к тем, кто сидел на банкете по обе стороны от меня, т.е. к приезжему и к местному начальству. И для меня начиналось стирание граней между умственным и физическим трудом. Народ напирал со всех сторон, я должна была выбирать, кого именно переводить из набежавших. Невыбранные обижались, дёргали меня за рукава, орали погромче, чтобы их заметили. Я стояла голодная и злая, после тяжёлого рабочего дня, вся взмокшая, в запылённой за день одежде. Между дневной программой и банкетом не было предусмотрено никакого перерыва, нас подвозили в автобусе к Дому приёмов, и мы шли в зал, где уже были выставлены все эти гуси-лебеди изо льда, набитые красной и чёрной икрой, мини-пирожки, жульены и прочие заливные осетрины.
Меня всегда поражало, сколько ручного труда инвестировалось в эти застолья, и какой огромный объём несъеденной роскоши, оставшейся на столах, увозили обратно на кухню.
Надо сказать, что обслуживающий столы персонал выглядел в сто раз раз шикарнее, чем советские и немецкие гости. Это были на подбор рослые, красивые, безупречно одетые мужчины и женщины с голливудскими причёсками. Некоторые вели себя высокомерно, даже когда улыбались. А некоторые после приёма подходили ко мне с гигантскими сумками, набитыми едой, и шептали: "Я видел, что вы ничего не ели, вот, возьмите, а то без ужина останетесь, всё уже закрыто". И я ехала с этими сумками в своё общежитие на Ленгорах, в высотке МГУ. Меня там с нетерпением ожидали соседки и подружки. Ну а дальше - сами понимаете, что творилось с моими кремлёвскими трофеями...
Thursday, January 19th, 2017
2:14 pm
ИРИНА ЮДОВИЧ: Значит, так:
Мясо есть нельзя. В него колют всякие гормоны для увеличения веса, а зачем вам гормоны для увеличения веса?
Рыбу тоже нельзя. Она накапливает. Не знаю что именно, но накапливает. А еще в нее колют гормоны для увеличения, этой, как её, фертильности. А у меня и свою некуда девать. Зачем мне еще рыбья? Вода, где она плавает, полна радионуклидов, химикатов и прочих отбросов. Не покупайте и не ешьте!
Курица, индейка, утка - все на антибиотиках, а это верный путь к дисбактериозу, а от него шаг до слабоумия, слабости мышц мошонки, отёкаKвинке и всех подобных "радостей" . Никогда не покупайте, и не берите в дар!
Помидоры, нельзя — они пасленовые. Не знаю почему, но жутко вредно. Баклажаны и перцы тоже. Фрукты и ягоды нельзя — в них сахар и диабет. Особенно нельзя вечером. За ночь весь вечерний сахар превращается в попу. А зачем вам еще одна попа?
Картошку нельзя — там крахмал. В рисе тоже. Макароны тоже нельзя — там крахмал и глютен. А глютен — это будущий сахар, который (см. выше) будущая попа.
Масло нельзя — ни оливковое, ни сливочное, ни подсолнечное. Это жир. А сливочное — еще и холестерин. Хлеб нельзя, там дрожжи. В пиве тоже. А потому, ни в коем разе нельзя, чтобы дрожжи внутри вас бродили сами по себе.
Яйца — жир и холестерин. Короче, яйца-смерть!
Молоко — жир и гормоны для увеличения веса, которые вкололи в корову. И вообще оно предназначено для того, чтобы теленок быстрее набирал вес и становился коровой. Коровой хотите быть?!
Соки нельзя — это то же самое, что фрукты и ягоды, но без полезной клетчатки. Один сахар - белая смерть!
Фрукты - даже не вздумайте! Сахар, глюкоза, гербициды, пестициды и яды. Всё то, что висит на деревьях и кустарниках только и делает, что радиацию копит! А радиация, это всем - хана!
Если сварите из них компот или варенье, то все витамины тю-тю, а сахар весь тут же у вас на пузе и на бёдрах. А там и до диабета два шага! Не варить! А сварите - не есть!!!
Теперь о капусте: И в обычной, и в цветной, и в брокколи — вещества, препятствующие усвоению йода. У нас, как городских жительниц и жителёв и так кранты со щитовидками. А плохая щитовидка дает нам опять же что? Толстую попу. Капусту нельзя. Hе покупайте!
В шпинате — щавелевая кислота, которая вредит почкам. Плохие почки — отеки — лишний вес. Нет-нет-нет, никакого шпината.
Теперь - вода. Только не это! Вся таблица Менделеева, все экскременты собаки Павлова там! А в минеральной ещё и радиация и искусственные газы. У вас что, своих мало! Не пить!!!
Вино - всё из порошка, а порошок из химии, лактозы и "Е" всяких! Так, что всё что угодно, только не вино! А в коньяке дубильные вещества, спирт химический и хна для окраски. Та ещё гадость!
Шампанское - отрава из порошка и гнилых фруктов! Дисбактериоз и смерть! Сразу!
Чай - можно! Но только если сразу с куста, обрезать лично на восходе солнца. Верхние, молодые лепестки и только на восточном склоне холма. Причём куст чайный должен быть однолетним и ещё ничем не зараженным. Желательно в северной Индии. Но на самый крайний случай - в восточной Шри-Ланке. Сушить и резать - только лично! Главное - не пересушить! Иначе - всё! Тяжелые судороги и смерть!
Кофе без коньяка! С коньяком - только если вместо душа и обтирания. (доказал профессор Йоффе). Так что, теперь и не купаться? Ну, уж нет, без кофе лучше!
Огурцы! Только не свежие! В свежих нитраты, гербициды и соляные кислоты! Для мужчин - конец любовным похождениям, для баб-с - обвислые груди. Шок, конвульсии, смерть!

Вы спросите: а как на счет водки?
А вот про неё, в докладе, каких-то ученых, ни слова.
Значит полезна!
Wednesday, January 18th, 2017
1:28 am
Чайковский в Нью-Йорке
Хорошо известно, что композитор был приглашен в Нью-Йорке на открытие Карнеги холла. Новый концертный зал потряс Чайковского не столько своими грандиозными размерами, сколько великолепной акустикой. А вот какое впечатление произвел на Чайковского сам господин Карнеги: «Этот удивительный оригинал, из телеграфных мальчишек обратившийся с течением лет в одного из первых американских богачей, но оставшийся простым, скромным и ничуть не поднимающим носа человеком, внушал всем необыкновенную симпатию».
«Когда вы чего-то сильно хотите, в игру вступает закон притяжения.» Эта нехитрая мудрость принадлежит «железному магнату» Эндрю Карнеги, щедрому филантропу, основателю многих культурных учреждений США: школ, библиотек, музеев. Его жизнь – это прекрасная иллюстрация настоящей благотворительной деятельности. Это относится и к истории создания 125 лет назад всемирно известного и, пожалуй, самого престижного концертного зала в мире – Карнеги холла.
К концу 19 века необходимость постройки такого зала в Нью- Йорке стала очевидной. В то время на Бродвее с успехом функционировала Метрополитен-опера, открывшаяся в 1883 году премьерой оперы Гуно «Фауст». А вот Симфоническое общество Нью-Йорка, организованное Леопольдом Дамрошем, своего дома не имело.
Блестяще образованный музыкант, дирижер, знаток и пропагандист европейской музыки Дамрош состоял в личной переписке с Чайковским и из первых рук получал партитуры новых произведений композитора. К слову сказать, имя Чайковского было хорошо известно задолго до открытия Карнеги Холла. Именно в США, а не в России, в 1875 году впервые прозвучал его знаменитый Первый фортепианный концерт. Исполнителем был пианист и дирижер Ганс фон Бюлов. В американских концертных залах раньше, чем в России, были исполнены также: Оркестровая сюита №1, Скрипичный концерт, Четвёртая симфония. За дирижерским пультом стоял Леопольд Дамрош. К сожалению, его мечта о создании в Нью- Йорке современного концертного зала при его жизни не осуществилась. После внезапной кончины Дамроша пост директора Симфонического общества Нью- Йорка занял его сын - пианист и дирижёр Вальтер, обладавший уникальными организаторскими способностями.
К деятельности Симфонического общества ему удалось привлечь богатейших и влиятельнейших людей своего времени: Моргана, Рокфеллера, семью Вандербильтов. Но особенно близок Дамрош был к Эндрю Карнеги. Деятельному Дамрошу удалось убедить Карнеги в необходимости постройки нового концертного зала в Нью- Йорке. К открытию зала был приурочен большой музыкальный фестиваль. Чтобы придать событию особое значение, Дамрош решил пригласить нашего великого соотечественника. На открытии Чайковскому предстояло дирижировать своим Торжественным маршем, Третьей сюитой и Первым фортепианным концертом. Весной 1891 года Петр Ильич получил письмо, в котором помимо приглашения были изложены условия его участия в Фестивале: «Вполне достаточный гонорар в размере $2500, что соответствует 3000 рублям»,- сообщает композитор в письме к брату Анатолию.
2-го марта 1891 года Петр Ильич покидает имение Фроловское под Москвой и пускается в грандиозное концертное турне, которое началось выступлениями в Москве и Петербурге, затем последовали Берлин, Париж и, наконец, США, где ему предстояло выступить в трех городах: Нью- Йорке, на открытии Карнеги Холл, Бостоне и Филадельфии.
***
Стоит отметить, что вплоть до 1986 года достаточно серьезных свидетельств или документов о пребывании Петра Ильича в Нью-Йорке не имелось, поскольку никакой работы по сохранению архивов в Карнеги Холл не велось. Основная масса документов просто исчезла, а те, что остались, висели без какой-либо организации и охраны - в коридорах и фойе. К открытию Музея Карнеги Холл (Роуз музей), приуроченному к 100- летнему юбилею зала, едва ли не во всех средствах массовой информации было размещено объявление с просьбой передать залу Карнеги все, что имеет отношение к его истории. В результате к моменту открытия музея (1991 год) в его архивах оказалось более тысячи документов.
Незадолго до этого администрация зала начала переговоры с Россией по поводу документов, связанных с визитом Чайковского в Америку. В 1989 году директор Роуз музея Джино Франческони отправился в Москву. «Это было, как вам хорошо известно, совершенно необычное время в России,- размышляет Джино, - Советский Союз был на грани коллапса. Советские чиновники, работники музеев, да и члены правительства пребывали в неизвестности: что случится завтра, и тут являюсь я – архивист из Америки, пытающийся одолжить во временное пользование документы стоимостью в 20 млн. долларов! После некоторых колебаний работник архива вынес большую коробку и открыл ее. Я еле удержался на ногах: передо мной было множество листов нотной бумаги с набросками гениальной 6-ой симфонии! Здесь же лежали: билет на пароход «Британия», на котором Чайковский пересек Атлантику, а также блокнот, озаглавленный «Поездка в Америку», странички которого были заполнены вопросами: «Безопасно ли пить воду в Америке? Какого фасона шляпы там в моде, какие курят сигареты, есть ли прачечные, где мне постирают белье?» И большими буквами: «ПРОВЕРИТЬ АКУСТИКУ В НОВОМ ЗАЛЕ!» В коробке находилось также большое количество газет, пестревших заголовками: «Чайковский едет!»
Я спросил, продолжает Джино , можно ли мне все это одолжить у вас на время празнования столетнего юбилея открытия Карнеги Холл? «НЕТ,- был ответ,- эти бумаги никогда не покидали и не покинут Россию!» Но я все же получил их!».
***
С первого дня своего десятидневного вояжа в Америку Чайковский начинает вести дневник, где предстает не только гениальным композитором, но и живым, тонким наблюдателем, реагирующим на самые разнообразные проявления жизни. Это и восхищение морским пейзажем: «Море спокойное, пароход идет покойно и ровно, иногда забываешь, что находишься не на суше... Утром началась качка, постепенно увеличивающаяся, и мой страх поневоле нарастал, так что я с трудом с ним справлялся. В те часы, когда я свободен от страха, я наслаждаюсь дивным зрелищем. Интересуют меня три огромные чайки, которые упорно следят за нами. Когда же они отдыхают и как проводят ночь?»
С симпатией и любопытством наблюдает Петр Ильич своих попутчиков: «Вместе с нами во втором классе едет несколько сот эмигрантов, по большей части из Эльзаса. Как только погода хорошая, они устраивают бал, и смотреть на их танцы под звуки гармоники очень весело. Эмигранты вовсе не имеют печального вида.»
Итак, 26 апреля 1891 года Чайковский впервые ступил на американскую землю. Ранним утром следующего дня он был уже в Карнеги Холл на репетиции оркестра. Оркестр оказался превосходным. При появлении композитора музыканты громко приветствовали Чайковского и устроили ему овацию после небольшой речи Дамроша.
Обо всем этом мы узнаем из письма Петра Ильича племяннику Владимиру Давыдову, которое мы приводим с небольшими сокращениями: «Меня здесь всячески ласкают, чествуют, угощают. Оказывается, я в Америке вдесятеро известнее, чем в Европе. Сначала, когда мне это говорили, я думал, что это преувеличенная любезность. Теперь я вижу, что это правда... Я здесь знаменитость гораздо большая, чем в России. Не правда ли, как это курьезно!!!
Скажу несколько слов о Нью- Йорке. Громадный город, скорее странный, чем красивый. Расти в ширину он не может, поэтому растет вверх. Говорят, что лет через 10 все дома будут не меньше, как в 10 этажей. Нравится мне также комфорт, о котором они так заботятся. В моем номере, как и во всех других номерах городских гостиниц, имеется уборная с ванной и раковиной, встроенной в стену, с горячей и холодной водой. Масса чрезвычайно удобной мебели, кроме того, есть и аппарат для разговора с конторой гостиницы в случае надобности....По лестницам никто, кроме прислуги, никогда не ходит. Лифт действует постоянно, с невероятной быстротой поднимаясь и опускаясь... Освещение электрическое и газовое. Свечей вовсе не употребляют!»
Заслуживает внимания и описание торжественного обеда в честь композитора: «Стол был убран великолепно: возле приборов для мужчин лежали бутоньерки ландышей (моих любимых цветов!)».
О том, что ландыши – любимые цветы композитора, организаторы обеда, возможно, случайно узнали из стихотворения Чайковского «Ландыши», которое скромный автор считал «недурным» ...
Вернемся к описанию банкета: «Около дамских приборов - букеты и мои маленькие портреты в изящных рамках. В середине обеда подали сладкое в коробочках, а при них аспидные дощечки с грифельными карандашами и губкой, на которых были написаны темы из моих произведений. На них меня попросили оставить автографы. Обед закончился весьма оригинальным десертом: каждому на тарелке была подана большая живая роза, в середине которой находилось маленькое мороженое».
«5 мая 1891 года навсегда войдет в историю Америки, – писали многочисленные газеты того времени,- Новый Концертный зал, несомненно, станет центром музыкальной жизни Америки и в грядущем столетии».
А 7 мая Чайковский записывает в дневнике: «Мне 51 год. Миссис Рено прислала огромный букет цветов, как будто знала, что сегодня мой день рождения. Удивительные люди эти американцы! ...Их прямота, искренность, щедрость, радушие без задней мысли, готовность приласкать просто поразительны и вместе трогательны. В общем, в Новом Свете живут гостеприимные, отзывчивые, радушные люди. Главное: у них большой интерес к далекой загадочной России. И я рад, что нахожусь здесь и сейчас - как бы в роли ее представителя и вижу, что мое присутствие здесь желанно... Я предвижу, что буду вспоминать Америку с любовью.»
Tuesday, January 17th, 2017
9:38 pm
Что они хотят сказать?
Мне прислали эту карту мечетей в Германии. И что я должна по этому поводу думать? В чём тут мессидж? Что их много на Западе, а в бывшей ГДР почти совсем нет? Или что-то другое?

UPD:Вот что в Вики: В 2008 г. в Германии было 206 мечетей и около 2.600 молитвенных домов, а также неучтённое количество так называемых "мечетей в заднем дворе". Планируется сооружение ещё 120 мечетей, некоторые уже строятся. (По данным Центрального института Исламский архив в Зёсте)

Saturday, January 14th, 2017
9:48 pm
Владимир Яковлев: ''То, чего мы не знаем, продолжает влиять на нас!''
Это тот замечательный человек, который менее года назад уехал и живёт теперь где бы вы думали....?? Сейчас он живёт в ИЗРАИЛЕ.
Очень честное признание.
Владимир Яковлев – сын Егора Яковлева, редактора «Московских новостей»​ ​ в годы перестройки.

«ТО, ЧЕГО МЫ НЕ ЗНАЕМ, ПРОДОЛЖАЕТ ВЛИЯТЬ НА НАС"

Меня назвали в честь деда.

Мой дед, Владимир Яковлев, был убийца, кровавый палач, чекист. Среди многих его жертв были и его собственные родители. Своего отца дед расстрелял за спекуляцию. Его мать, моя прабабушка, узнав об этом, повесилась.

Мои самые счастливые детские воспоминания связаны со старой,​ ​ просторной квартирой на Новокузецкой, которой в нашей семье очень гордились. Эта квартира, как я узнал позже, была не куплена и не построена, а реквизирована - то есть силой отобрана - у богатой замоскворецкой купеческой семьи.

Я помню старый резной буфет, в который я лазал за вареньем. И большой уютный диван, на котором мы с бабушкой по вечерам, укутавшись пледом, читали сказки. И два огромных кожаных кресла, которыми, по семейной традиции,пользовались только для самых важных разговоров.

Как я узнал позже, моя бабушка, которую я очень любил, большую часть жизни успешно проработала профессиональным агентом-провокатором. Урожденная дворянка, она пользовалась своим происхождением, чтобы налаживать связи и провоцировать знакомых на откровенность. По результатам бесед писала служебные донесения.

Диван, на котором я слушал сказки, и кресла, и буфет, и всю остальную мебель в квартире дед с бабушкой не покупали. Они просто выбрали их для себя на специальном складе, куда доставлялось имущество из квартир растрелянных москвичей.
С этого склада чекисты бесплатно обставляли свои квартиры.

Под тонкой пленкой неведения, мои счастливые детские воспоминания пропитаны духом грабежей, убийств, насилия и предательства. Пропитаны кровью.

Да что я один такой?

Мы все, выросшие в России - внуки жерт и палачей. Все абсолютно, все, без исключения. В вашей семье не было жертв? Значит были палачи. Не было палачей? Значит были жертвы. Не было ни жертв, ни палачей? Значит есть тайны.

Даже не сомневайтесь!

Мне кажется, мы сильно недооцениваем влияние трагедий российского прошлого на психику сегодняшних поколений. Нашу с вами психику. По сей день, прощаясь, мы говорим друг другу - “До свидания!”, не сознавая, что “свидание” вообще-то слово тюремное. В обычной жизни бывают встречи, свидания бывают в тюрьме.

​По сей день мы легко пишем в смсках: “Я напишу, когда освобожусь!” Когда ОСВОБОЖУСЬ...

Оценивая масштаб трагедий российского прошлого, мы обычно считаем погибших. Но ведь для того, чтобы оценить масштаб влияния этих трагедий на психику будущих поколений, считать нужно не погибших, а - выживших.

Погибшие - погибли. Выжившие - стали нашими родителями и родителями наших родителей.

Выжившие - это овдовевшие, осиротевшие, потерявшие любимых, сосланные, раскулаченные, изгнанные из страны, убивавшие ради собственного спасения, ради идеи или ради побед, преданные и предавшие, разорённые, продавшие совесть, превращенныe в палачей, пытанные и пытавшие, изнасилованные, изувеченные, ограбленные, вынужденные доносить, спившиеся от беспросветного горя, чувства вины или потерянной веры, униженные, прошедшие смертный голод, плен, оккупацию, лагеря.

Погибших - десятки миллионов. Выживших - сотни миллионов. Сотни миллионов тех, кто передал свой страх, свою боль, свое ощущение постоянной угрозы, исходящей от внешнего мира - детям, которые, в свою очередь, добавив к этой боли собственные страдания, передали этот страх нам. Просто, статистически сегодня в России - нет ни одной семьи, которая так или иначе не несла бы на себе тяжелейшиe последствия беспрецедентых по своим масштабам зверств, продолжавшийся в стране в течение столетия.
Задумывались ли вы когда-нибудь о том, до какой степени этот жизненый опыт трех подряд поколений ваших ПРЯМЫХ предков влияет на ваше личное, сегодняшнее восприятие мира? Вашу жену? Ваших детей?
Если нет, то задумайтесь.

Мне потребовались годы на то, чтобы понять историю моей семьи. Но зато теперь я лучше знаю, откуда взялся мой извечный беспричинный страх. Или преувеличенная скрытность. Или абсолютная неспособность доверять и создавать близкие отношения. Или постоянное чувство вины, которое преследует меня с детства, столько, сколько помню себя.

В школе нам рассказывали о зверствах немецких фашистов. В институте о бесчинствах китайских хунвейбинов или камбоджийских красных кхмеров.
Нам только забыли сказать, что зоной самого страшного в истории человечества, беспрецедентного по масштабам и продолжительности геноцидана была не Германия, не Китай и не Комбоджа, а наша собственная страна. И пережили этот ужас самого страшного в истории человечества геноцида не далекие китайцы или корейцы, а три подряд поколения ЛИЧНО ВАШЕЙ семьи.

Нам часто кажется, что лучший способ защититься от прошлого, это не тревожить его, не копаться в истории семьи, не докапываться до ужасов,случившихся с нашими родными.
Нам кажется, что лучше не знать. На самом деле - хуже. Намного.

То, чего мы не знаем, продолжает влиять на нас, через детские воспоминания, через взаимоотношения с родителями. Просто, не зная, мы этого влияния не осознаем и поэтому бессильны ему противостоять.

Самое страшное последствие наследственной травмы - это неспособность ее осознать. И, как следствие - неспособность осознать то, до какой степени эта травма искажает наше сегодняшнее восприятие действительности.

Не важно, что именно для каждого из нас сегодня является олицетворением этого страха, кого именно каждый из нас сегодня видит в качестве угрозы -​ ​ Америку, Кремль, Украину, гомосексуалистов или турков, “развратную” Европу, пятую колонну или просто начальника на работе или полицейского у входа в метро.

Важно - осознаем ли мы, до какой степени наши сегодняшние личные страхи, личное ощущение внешней угрозы - в реальности являются лишь призраками прошлого, существование которого мы так боимся признать?

… В 19-ом, в разруху и голод, мой дед-убийца умирал от чахотки. Спас его от смерти Феликс Дзержинский, который приволок откуда-то, скорее всего с очередного “специального” склада, ящик французских сардин в масле. Дед питался ими месяц и только благодаря этому остался жив.
Означает ли это, что я своей жизнью обязан Дзержинскому?

И, если да, то как с этим жить?

Владимир Яковлев
Tuesday, October 4th, 2016
5:51 pm
Леонид Люкс: Эрнст Нольте и "Спор историков".
В своей колонке на сайте DieKolumnisten Леонид Люкс пишет о центральной дискуссии в немецкой исторической науке в послевоенный период - о так называемом "Споре историков". Этот спор начался 30 лет назад. Главными "актерами" в нём были историк Эрнст Нольте и его оппонент Юрген Хабермас. Осевой тезис Нольте - преемственность между коммунизмом и фашизмом. По рассуждениям Нольте выходило, что нацистское расовое убийство имело предтечей и происходило из коммунистического классового убийства. Естественно, что такое утверждение противоречило послевоенному мейнстриму в немецкой исторической науке, полностью стоявшей на позициях национальной самокритики и уникальности немецкой вины.
Я лично встречала Нольте на конференциях в конце 80-х, нач. 90-х гг. И разговаривала с ним - мне было очень интересно. Мы в основном говорили о его тезисе, но немного и о личном. Он мне сказал, что его травят, что радикальные студенты подожгли его машину. Он показался мне человеком, который со смирением несёт свой крест - незаслуженную "славу" защитника нацизма.
Нольте умер в августе этого года.
http://diekolumnisten.de/2016/10/04/drohte-deutschland-in-der-zwischenkriegszeit-eine-akute-kommunistische-gefahr/​
Tuesday, September 20th, 2016
8:14 pm
Два трупа в берлинской квартире: убийство и самоубийство немецкого парламентария

Не успели мы в Германии обсудить итоги выборов, как в СМИ на первое место вышла другая сенсация: У себя в квартире, в районе Штеглитц (где и я имею честь проживать) найден мёртвым известный политик, депутат от партии пиратов, Гервальд Клаус-Бруннер (44). Там же полиция обнаружила и второй труп: молодого человека лет 27-ми, пока что неопознанного...
===========================
Убил ли Гервальд Клаус-Бруннер, депутат Бундестага от партии пиратов, другого человека, прежде чем он покончил с собой? Этого берлинская полиция пока не установила. Специальная комиссия проводит расследование, исходная гипотеза - убийство.
Труп 44-летнего Клаус-Бруннера и тело ещё одного убитого были обнаружены рано утром в понедельник в квартире Бруннера, в районе Берлин-Штеглитц.
Во вторник прокуратура и полиция обнародовали некоторые детали. В их совместном заявлении для прессы говорится:
"Сегодня были проведены вскрытия, установлено, что 44-летний хозяин квартиры покончил с собой. В отношении другого трупа, молодого человека, чья идентичность пока не установлена окончательно, вскрытие показало, что он был убит ударами тупым предметом несколько дней назад".
Через Твиттер берлинская полиция дополнила свои сообщения: расследования и вскрытие подтверждают подозрение, что убийца - Клаус-Бруннер.
"Ужасная картина"
Клаус-Бруннер был членом фракции от партии пиратов, которая не прошла в Берлинский парламент по итогам воскресных выборов. Перед смертью он написал прощальное письмо в предвыборное бюро своего округа. Получив его, сотрудники подняли тревогу и сообщили властям.
Сейчас, по сообщению газет "Bild" и "Tagesspiegel", полиция конкретно выясняет, имело ли место насилие, а затем убийство второго мужчины со стороны Клауса-Бруннера, до того как он покончил с собой ударом тока.
Прокуратура Берлина сначала не давала никаких комментариев по поводу этих предположений. О втором человеке мало что известно. Представитель прокуратуры Martin Steltner сказал только, что речь идёт о молодом человеке, который до этого обращался с обвинениями в стокинге (Stalking-Vorwürfe) против Клаус-Бруннера. Об идентичности и отношениях между вторым убитым и Клаус-Бруннером не было сделано никаких заявлений. Martin Steltner ничего не сказал и о слухах, согласно которым оба убитых знали друг друга как члены партии пиратов.
Оперативникам, прибывшим на место события, предстала "ужасная картина, которая свидетельствовала об убийстве. Они обнаружили трупы двух мужчин" - говорится далее в сообщении властей. Следствие продолжается.
Клаус-Бруннер входил в состав Берлинской фракции партии пиратов, которая в 2011 году впервые вошла в состав Ландтага. В его окружении уже давно циркулировали опасения, что депутат нуждается в психотерапевтической помощи. Многие парламентарии пишут о том, что по крайней мере с июня 2016-го года они пытались дать Клаусу-Бруннеру конкретные советы, куда можно обратиться за профессиональной помощью.
(http://www.spiegel.de/politik/deutschland/piratenpartei-gerwald-claus-brunner-zweites-opfer-war-schon-laenger-tot-a-1113108.html)
6:49 pm
Леонид Люкс: Взлёты и падения российского прламентаризма


Проф. Леонид Люкс по горячим следам вчерашних выборов написал колонку для ресурса diekolumnisten, в которой он в исторической перспективе рассматривает взлёты и падения российского парламентаризма. Основная идея публикации - в России бывали и другие времена, когда парламентаризм играл не такую роль, как сегодня...
http://diekolumnisten.de/2016/09/20/hoehen-und-tiefen-des-russischen-parlamentarismus/
Friday, September 16th, 2016
7:12 pm
"Диктатура пролетариата" revisited


Леонид Люкс опубликовал на сайте diekolumnisten свою колонку о "диктатуре пролетариата". Тема, конечно, в высшей степени щепетильная. До сих пор "старые"левые не осудили, не заклеймили и не отреклись от этой идеи. А ведь буквально буквально на наших глазах произошёл процесс частичного перемещения пролетариата как класса в страны "третьего мира". "Новые левые" уже почти полвека назад делегировали роль мотора мировой революции классу интеллектуалов. Но позже этот "класс", который в классическом марксизме именуется "прослойкой в надстройке", был как-то незаметно понижен до уровня носителя "критической теории". А что же с "диктатурой пролетариата"? Читайте колонку Леонида Люкса:
http://diekolumnisten.de/2016/09/14/wie-ehrlich-und-selbstkritisch-war-die-diktatur-des-proletariats-eine-replik/
Wednesday, August 24th, 2016
10:54 pm
КАЗАХСТАН в Берлине
Вчера на фестивале YOUNG EURO CLASSIC был концерт Симфонического оркестра Национального университета искусств Казахстана. Я долго не могла найти желающих пойти со мной на этот концерт, и даже написала гневный пост, обвинив (словами Пушкина) моих русских соотечественников в том, что они ленивы и нелюбопытны. И сразу же откликнулось аж двое желающих!
Мне было обидно и немного неловко перед нашими гостями из Казахстана, я боялась, что на концерте будет мало людей. Ничего подобного!!! Весь огромный зал Konzerthaus был полон, балконы и ложи — под завязку. А уж когда на эстраду вышли прекрасные, как дрезденские статуэтки молодые женщины и высокие, стройные парни со скрипками и другими инструментами, я прямо-таки возгордилась за наших бывших земляков. Какие лица! Какая осанка! От них невозможно оторвать глаз.
У каждого фестивального вечера есть свой «крёстный», или «крёстная» от принимающей стороны. Казахов представляла Мария Оссовская, корреспондентка по культуре первого немецкого телеканала ARD. Чувствовалось, что и она немного офигела от аристократического облика гостей из далёкой центрально-азиатской страны, занимающей 9-ое место по размеру территории в мировом рейтинге. Она рассказала, что древнейшим казахским музыкальным инструментам аж ТРИ ТЫСЯЧИ лет! Для сравнения: "Славянские племена впервые появляются в византийских письменных источниках середины VI века под именем склавинов и антов“ (Википедия).
В программе концерта были два национальных произведения, одно премьерное, второе — первое исполнение в Германии. Автор первого - женщина-композитор Актоты Раймкулова, второго — 14-летний мальчик, он ещё не решил, будет композитором или математиком. Средний возраст музыкантов — 22 года.
Во 2-ом отделении музыканты сыграли пьесы, специально написанные для старинных музыкальных инструментов 3-тысячелетней давности и современного симфонического оркестра. Трое исполнителей вышли на авансцену в национальной одежде. От девушки в белом трёхъярусном платье и в шапке-конусе невозможно отвести глаза. Невзирая на строгий запрет, я — прости меня боже — вовсю фотографировала оркестр и солистов.
Два произведения европейской классики — скрипичный концерт Арама Хачатуряна и 2-ую симфонию Франца Шуберта — оркестр исполнил превосходно. Играли слаженно, временами казалось: многорукий великан обслуживает синхронно все инструменты из единого мозгового центра. В составе оркестра максимально возможное количество музыкантов, он звучал мощно, красиво, элегантно. Скорее всего, обе эти вещи из их основного репертуара.
Немецкая публика оценила концерт по достоинству. Как они аплодировали! Сколько раз вызывали дирижёра Айдара Торыбаева и солистку-скрипачку Айман Мусакаеву!
Концерт ответил мне на многие вопросы.
Выход из состава России сказался на культуре Казахстана положительно. Это самостоятельная страна, она ценит своё культурное достояние и не жалеет средств для поддержки молодых талантов, которые заняты в области не «патриотического», а общечеловеческого искусства.
Для меня Казахстан ассоциируется с несколькими темами:
1. это место ссылки для узников ГУЛАГА после освобождения из тюрем,
2. это место эвакуации деятелей культуры из блокадного Ленинграда и других русских городов,
3. это целинные земли и новые формы внеэкономического принуждения для переселения на Восток в постсталинскую эпоху, и — last but not least –
4. это то волшебное место, откуда на московские рынки привозили большие жёлтые дыни-торпеды, абсолютно мне недоступные по цене в студенческие годы.
Из личного общения — красавица Саулия, по которой сходили с ума многие парни на нашем курсе, а она на все заигрывания гордо отвечала: «Саулия по-казахски означает Солнце, а Солнце всегда одиноко...». И ещё один очень красивый человек, наполовину казах, с точёным лицом и бровями вразлёт до висков, имя которого я тут упоминать не стану...
Tuesday, August 9th, 2016
1:00 pm
Ирина Юдович прислала новые "гарики" Игоря Губермана:
Я Вас люблю! Тому свидетель Бог!
Нет женщины прелестней Вас и краше!
Я ровно в полночь был у Ваших ног...
Потом гляжу: а ноги-то - не Ваши!

Всё может быть, всё в жизни может быть.
Я сам, наверно, сильно изменился,
Но первую любовь не позабыть.
Забудешь тут, когда на ней женился!

Еврей умён. Еврей совсем не прост,
Еврей всё видит, слышит, подмечает
И что удобно - что на свой вопрос
Он сам себе мгновенно отвечает.

Не знаю, зависть - грех или не грех,
Но всё-таки могу предположить,
Что свой позор нетрудно пережить.
Сложнее пережить чужой успех.

Стране не вылезть из дерьма,
В которой столько лет упрямо
Иван кивает на Петра,
И оба дружно - на Абрама.

Узбекистан. Пока двадцатый век,
Но врач-еврей сегодня - дефицит.
Тo, что узбека лечит сам узбек,
Вот это - настоящий геноцид.

Я образ жизни замкнутый веду.
Живу тихонько, ближним не мешая.
Но я всегда на выручку приду....
Конечно, если выручка большая.

Фортуна в руки не даётся,
Она ведёт себя как хочет:
Сначала, вроде, улыбнётся,
А после - над тобой хохочет.

Мы живём в окружении строгом
И поступкам всегда есть свидетели...
За грехи - наказуемы Богом,
Человечеством - за добродетели.

Шутить я не умею плоско,
Но всем скажу, не для красы,
Что неудач моих полоска -
Длиннее взлётной полосы.

В нас часто проявляется плебейство...
Ну, что ж, один - атлет, другой - Атлант.
Несовместимы Гений и Злодейство,
Но совместимы зависть и талант.

Яви мне милость, всемогущий Бог!
Прости, что оторвал тебя от дел...
Но если сделал ты, чтоб я не МОГ,
То сделай так, чтоб я и не ХОТЕЛ!

Еврею неважно - он там или тут:
И в жарком Крыму, и на дальней Аляске
Евреи где хочешь легко создадут
Русский ансамбль песни и пляски.

А время нас и лысит, и беззубит,
И с каждым днем становимся мы старше.
И жены нас по-прежнему не любят,
И очень редко любят секретарши.

Ошибки юности легко сходили с рук.
Ах, молодость! Далекий звук свирели.
Мы часто под собой пилили сук...
И мы - не те, и суки постарели
[ << Previous 20 ]
My Website   About LiveJournal.com